…Открыл дверь я — Вакига-ханум! И конверт в руках держит. Провел я ее в комнату, усадил на диван, чаю налил, а она мне конверт вручает. Читаю:

«Если я трагически погибну ввиду какого-либо происшествия или умру собственной смертью, тогда и вскройте конверт. Только не давайте читать тем, кому нет еще двадцати лет».

— Это еще что? — спросил я Вакигу-ханум.

Вздохнула она и ответила:

— Прощальное письмо покойного Альхамова.

— Как, разве он?…

— Да, да, год назад. Пусть земля ему будет пухом…

— А почему же до сих пор конверт не распечатан?

— Не посмела Ташкетику дать прочесть. Вдруг он там чего-нибудь такое написал… А вам-то уж можно, читайте.

И я прочел вслух то, что завещал Альхамов.

«Тебе, законная и единственная жена моя, Гуль-Вакига, вам, моим прямым наследникам дочери Гуль-Кафии, сыну Ташкету, а также крестным наследникам и аксакалам аула оставляю сие завещание.

Прежде всего, прощайте навеки, не поминайте лихом! Что, может, не так делал — простите.

Когда понесете меня на кладбище, не кладите рядом со старшиной Ягалтаем и урядником Табантаем. Это они загубили моих отца и деда. Мой надгробный камень с записью имени моего и года рождения стоит во дворе у Ялпака Иргажанова. К дереву прислонен. Надо бы высечь на нем дату смерти.

Надеюсь, на бугорке похороните. Ибо не было в торговле руководителя более прославленного и авторитетного, чем я. Принадлежащее мне торговое имущество, как-то: аршин, метр, гири, счеты, а также рога лосиные, служившие вешалкой для безмена, заряженные патроны и стреляные гильзы положите со мной, по правую руку. Археологам будущего эти вещи многое скажут о моей личности, о нашем времени. Для науки это бесценная будет находка.

А пожил я неплохо. Родственникам не вредил, друзей не обижал. Во времена своей торговой жизни и деятельности ошибки были, не скрываю. Спотыкался на интересах руководящих друзей, ну и малость на собственных. За это и понес кару. Ну и правильно.

Однако друзья не оставили. Мне поверили и направили на подъем лесной индустрии. Все это с исторической достоверностью изложено в моей анкете.

Благодаря стойкости и лихости, в эпоху военного коммунизма и НЭПа прошел целым и невредимым две чистки. В том, что хребет мой остался цел, заслуга двух обстоятельств. Первое — социальное происхождение. Корень мой — в одном из рабов какого-то хана. Значит, я из угнетенного класса. Поэтому боролся с представителями крупной и мелкой буржуазии. Умел завоевать авторитет у бедняцкой прослойки — за словом в карман не лез, ухватист был, любил много ездить.

Когда страна была объята огнем войны, бил врагов, не щадя своей жизни, так необходимой торговому делу.

А когда перешел на государственное пенсионное довольствие, в интересах народа взялся за уничтожение хищных зверей в окрестных лесах.

Народ я благодарил песней курая, жена меня иной раз учила кочергой, я же Вакигу тоже не оставлял в таких случаях без должного внимания. Эх, дорогая, прости грехи мои мужицкие, да и за те прости, что не успел совершить.

И все же жили мы, не запятнав своей чести друг перед другом. Верными были супругами. А кочерга да скалка — лишь приятные воспоминания. Аксакалы аула знают — не пил я, не курил. Здоровье было дороже.

Не могу умолчать о единственном грехе своем — с бабой связанном. После того с женским полом и не якшался. Все из-за проклятого муллы Терентея получилось. В силки его, хитроумно расставленные, попал. В общем, Коткуя, с которой баловался я в юности, жила в ауле Куркале. Когда связался с ней, тогда и узнал, что она свояченица Терентея. Однажды Коткуя потребовала узаконить брак, а мулла поддержал ее. Мне пригрозил. Мол, раззвоню на всю округу про блуд мой. Так и заплясал я под дудку муллы. А потом эта потаскуха родила мальчугана, которого Коткуем назвали. Пришлось от слухов откупаться, содержать бабенку. Вроде алиментов платил ей. Плюнул бы я на это дело, да у муллы свидетельство о нашем браке было. Фальшивое, конечно, с печатью липовой. Ее мулла сам и вырезал из корня кувшинки. Вот и попробуй выпутайся!

Коткуя да мошенник Терентей не пухли с голодухи, жили как у аллаха за пазухой. А я из-за них босой ходил. Из-за них и грешен перед обществом. Долго содержал их.

Теперь, Гуль-Вакига, все заботы по хозяйству на твоих плечах. Им не привыкать поклажу нести, женщина ты расторопная. Только не доверяй этому мошеннику Терентею. Подлый человек!

Поминки не справляй. Вредный это обычай. Пить много стали на поминках. Муллу же на порог не пускай. И Коткую, и Коткуя тоже. Не умеют они честным трудом жить.

Мои законные наследники жена Гуль-Вакига, сын Ташкет, дочь Гуль-Кафия! Все, что накопил я — ваше. Ташкету — сапоги охотничьи и брюки, Гуль-Кафии на память — моя любимая подушка.

Тебе, Гуль-Вакига, все остальное. Корову оставь, молоко пей. Телку продай, ходить тебе тяжеловато за ней. А нетеля оставь. Продай и двух овец из пяти. Тебе и трех хватит.

Никто мне не должен. Денежные сбережения мои от продажи телки, козы, овец и пушнины — в шапке (это, помнишь, в виде премии дали мне), между кожаным верхом и подкладкой. А шапка в рукаве старого тулупа. Только осторожней — там капкан для крыс.

Гуль-Вакига! Подлинный экземпляр моей родословной с полным генеалогическим деревом находится у Буканшина. Ее, наверняка, опубликуют в каком-либо журнале. А может, и отдельно издадут.

Если тут слова встретила незнакомые, к мулле не ходи. Он сам не знает ничего. Пустая голова.

Не плачь, на том свете меня на сковородку не посадят. Грехи на земле искупил. А ежели что, так я и там сумею схитрить. Как начнут дознаваться, возьму да и свалю грехи на муллу Терентея. Он выдюжит.

Прощай, Гуль-Вакига!

Твой законный муж Габду-Аль-Хам, сын Аль-Хамов».

Перевод А. Козлова.