Наверно, никто так не ждал лета, как я. Когда морозы сменялись буранами, отец и мать чаще заговаривали о весне. От нетерпения я часто выбегал во двор, за ворота дома, но всюду вокруг было бело — снег и не думал таять. Но стоило поползти низким серым облакам, как отец повеселевшими глазами оглядывал горизонт и говорил, ни к кому не обращаясь:

— Теперь скоро и лейсэн[4] пойдет.

И правда, проходила неделя, другая, как на макушках бугорков появлялись черные шапки — проталины, а затем нежданно-негаданно приходил лейсэн. Снег серел, тяжко вздыхая, оседал, по утрам звонко хрустел под ногами отца. Он чаще выходил к лошадям и, гладя их по выпиравшим ребрам, довольным голосом приговаривал:

— Самое худое время позади. Теперь скоро свеженькой травки пощиплете.

Мне хотелось стать великаном, чтобы сгрести остатки посиневшего снега, который заплатками лежал в низинах степи. Как только отец принимался чинить упряжь, телегу, мое сердце начинало биться часто-часто — теперь я был уверен, что скоро мы выедем на летнее пастбище.

И вот наконец начинаются долгожданные сборы. Отец добродушно упрекает мать — за то, что в суматохе обязательно что-то забывает положить в телегу. Для меня это один из самых счастливых дней в жизни. Больше всего я радовался, когда отец вернулся с войны. Германцы прострелили ему ногу, и он заметно хромал.

Никогда мне не забыть того утра, когда отец меня почти сонного посадил на телегу. Сначала я не понял, зачем ему понадобилось в такую рань — на востоке лишь алел край неба — везти меня куда-то. Но едва я увидел несколько бочек с подтеками дегтя, который он гнал до самого сенокоса, как все понял в один миг, — отец взял меня на базар! От необычайной радости куда только девалась сонливость. Отец потом не раз брал меня с собой в длительные поездки, но та — первая — запомнилась навсегда. Тем более в тот раз мы привезли с собой такую красивую собаку… А было это так.

К полудню мы приехали на гомонящий базар. Он собрался посреди большого русского села. К вечеру отец распродал весь деготь, купил муки, материи, разной снеди. Ехать домой в ночь он не решился, и мы, переночевав на сеновале у одного русского — знакомого отца, на рассвете тронулись в обратный путь Проселочная дорога вывела нас на большак. Отец ткнул кнутовищем на север и на юг, где, извиваясь и сужаясь к горизонту, в зыбком мареве терялась лента большой дороги, и спросил меня:

— Как ты думаешь, в какую сторону мы должны ехать?

Что я мог ответить? Пришлось чистосердечно признаться:

— Не знаю.

— И я не знаю, — улыбнувшись, проговорил отец. — Ну ничего, наша Пегашка знает.

Он тронул поводья, и лошадь, к моему удивлению, не повернула ни на север, и не на юг, а, переехав большак, пошла прямо по проселочной дороге. Вскоре она свернула к синевшей вдалеке вершине Ирендыка. Отец без обиды упрекнул меня:

— Лошадь знает, где наш дом, а ты нет. Не догадываешься почему? Когда мы ехали на базар, лошадь запомнила всю дорогу, а ты без толку глазел по сторонам.

В душе я корил себя за ротозейство и дал себе слово, что в следующий раз такого не случится.

А отец продолжал:

— В степи много дорог, сынок. Жизнь больше, степи, и тебе придется пройти по сотням больших и малых дорог. Они соединяют аулы и железнодорожные станции, города и страны. И идя куда-то, надо думать о том, что тебе, может быть, придется возвращаться. Да… — отец задумался, наверно, вспомнил что-то, потом, тряхнув головой, дрожащим голосом тихо заговорил:

— Сколько бы ни было у человека дорог, но есть одна самая дорогая — та, что ведет от родного аула и приводит к нему. Не забывай это.

Я внимательно выслушал отца, а потом вспомнил разговор с ним осенью прошлого года. Я тогда спросил его:

— Куда улетают птичьи стаи?

— В теплые далекие страны, сынок. У нас ведь зимой холодно — они от морозов, без корма погибнут.

— Не понимаю, — удивился я. — Зачем же они прилетели к нам? Когда у нас лето, разве в теплых странах зима?

Отец тихо рассмеялся.

— В теплых странах, я слышал, зимы не бывает. И ни весны, ни осени. Там всегда жаркое лето. А птицы прилетают к нам потому, что здесь они родились. Наверно, им хочется раз в году проведать те места, где они научились летать.

От резкой остановки я дернулся, воспоминания мигом вылетели из головы. Оказывается, отец решил попоить и покормить Пегашку. Пока он распрягал ее, я огляделся. Мы остановились у небольшой речки, неподалеку от перекрестка на большаке, который недавно оставили позади. Мне казалось, что мы уже на полверсты отдалились от перекрестка, а оказывается, до него было рукой подать. Я даже заметил на нем рыжую, ростом с теленка, собаку. Она с лаем носилась по большаку, часто выбегала на проселочную дорогу, которой мы ехали с базара, и опустив голову к земле, кружа и принюхиваясь, жалобно скулила. «Откуда она появилась, что ей нужно?» — терялся я в догадках.

— Эта собака ищет хозяина — вот и мечется, — пояснил отец. Он тоже заметил собаку и не спускал с нее глаз.

— Вроде бы у одного моего знакомого была такая… — неуверенно сказал отец и вытащил из котомки каравай. Собака, учуяв запах хлеба, замерла, а затем робко затрусила к нам. Она уселась неподалеку от телеги, и я заметил, что ее морда до самого кожаного ошейника была совсем черная.

— Карауз[5], на! — отец бросил ей ломоть хлеба.

Длинные уши собаки тотчас стали торчком. Завиляв хвостом, она подошла к хлебу, обнюхала его и, облизнувшись, села, глядя на нас грустными глазами. Отец крикнул ей несколько непонятных мне русских слов, но она даже не шевельнулась. Много я видел разных собак в своей и соседней деревне — и лопоухих дворняжек, и лохматых борзых, и юрких, неугомонных лаек, но Карауз была красивее всех. Она нравилась и отцу. Он не отрываясь с улыбкой смотрел на нее и не переставая ласково говорил русские слова. Наконец собака снова понюхала хлеб и, к моей большой радости, осторожно съела весь ломоть. Отец бросил ей второй кусок — Карауз поймала его на лету и сразу же проглотила.

Отец обрадованно сказал мне:

— Пес понимает по-русски, значит, его хозяин, наверно, кто-нибудь из заводских.

«С какого же завода русский, ее хозяин?» — подумал я. Мне приходилось слышать об Авзянском, Белорецком и Баймакском заводах.

— Что мы будем с ней делать? — спросил я отца, кивнув в сторону собаки.

— Я тоже об этом думаю, — ответил он.

— Давай возьмем ее к себе.

— Если бы она пошла за нами — это было бы хорошо.

Мы попили чаю, запрягли лошадь, а когда уселись в телегу, собака начала скулить.

— Айда, Карауз, с нами! — крикнул ей отец. Казалось, она только этого и ждала. Радостно взвизгнув, она побежала за нами.

Собака неотступно следовала за телегой на одном и том же расстоянии. Стоило лошади с рыси перейти на шаг, как и Карауз сбавлял бег. Так продолжалось до тех пор, пока мы, проехав несколько пустынных деревень, — их жители выехали на летние пастбища — не наткнулись в степи на юрты и шалаши. К нам тотчас с громким лаем бросилась собачья свора. Отец хлестнул лошадь, и мы помчались. Карауз рванулся за нами. Но было поздно. Две собаки, злобно скалясь, сразу набросились на него. Карауз молниеносно впился в шею одной собаки и, потрепав ее в воздухе, отбросил в сторону. Вскоре и другую собаку постигла та же участь.

Карауз стремительно нагнал нашу телегу, которую преследовали пять или шесть дворняг. Я предполагал, что они бросятся на Карауза или он раскидает их, но случилось неожиданное: Карауз с ходу перепрыгнул собак и оказался в телеге за спиной отца. Дворняги с еще большим остервенением бросились к лошади и телеге. Карауз сидел как ни в чем не бывало, и его взгляд, казалось, говорил:

«С такими тварями, как вы, не желаю связываться. Хватит того, что я испачкал свои зубы двумя вонючими шкурами».

Собаки не думали отставать, пока отец не стал хлестать их кнутом, бить длинной палкой. Когда лающая свора осталась позади, отец повернулся к Караузу:

— Молодец, что не дал себя в обиду! — и погладил его по спине.

Первое время Карауз признавал только отца, меня да Пегашку. Потом привык и к остальным в нашей семье — к маме, к моей старшей сестре и старшему брату, — он подпускал их к себе, позволял гладить. Но ел только то, что давал отец. Не любил он, как другие собаки, дремать где-нибудь в укромном уголке двора или просто так бегать по улице. Все время сидел на задних лапах под навесом и внимательно следил за тем, что делается во дворе. Но едва за ворота выходил отец или я, как он тут же вертелся под ногами, забегал вперед, давая понять, что собирается сопровождать хозяина. Он не отставал от меня даже тогда, когда я играл с ребятами в прятки. Видели, бы, что Карауз выделывал на речке, куда мы после игры бежали купаться. Он прыгал в воду вслед за мной и, высунув свою черную морду из воды, толчками плавал вокруг меня и, выбравшись на берег, встряхивался всем телом. От него тогда во все стороны летели блестящие искры. Со временем Карауз освоился в нашей семье так, что без опаски ел то, что приносила ему мать или сестра. Сдружился он и со всей живностью нашего двора — с коровой и ее теленком, с комолой козой и ее козлятами. Когда эта скотина вечером возвращалась с пастбища, Карауз встречал ее за воротами, игриво кружась вокруг теленка или козлят.

Чем лучше узнавал я Карауза, тем больше ценил его. Он не кидался с лаем, как другие собаки, под ноги проходящих или проезжающих по улице, а с достоинством провожал их бдительным взглядом. Стоило рядом с ним оказаться какой-нибудь собаке, как та, подобрав хвост, спешила убраться подальше. Лишь иногда ночью, когда со скалы за деревней доносился вой волков или тявканье лисиц, Карауз гавкал так, что покрывал трусливый лай всех деревенских собак. В его грозном «гав-гав» мне чудилось предупреждение: «Не пугайте понапрасну овец, коз и детей. Попробуйте только заявиться в деревню, ног своих не унесете. Лучше замолчите». Я так думал, наверно, потому, что, когда голос Карауза долетал до скалы и эхом возвращался в деревню, в округе устанавливалась спокойная тишина.

Многие восхищались нашей собакой, завидовали отцу.

— Это не пес, а лев — часто приходилось слышать ему. Даже те, кто приходил со службы, а их трудно было чем удивить, завидев Карауза, качали головами и вполне серьезно говорили:

— Такому зверю только штаб охранять.

Как только у нас появился Карауз, к нам зачастил брат моей матери охотник Юмах-агай. И дел у него к отцу вроде не было, а когда дядю спрашивали, зачем он пришел, тот отвечал, что захотел нас проведать. И пока он был у нас, то глаз не мог оторвать от Карауза. Однажды я случайно подслушал, как он уговаривал моете отца:

— Двух чистокровных псов отдам за Карауза. Один поймал шесть лисиц, другой — десять. А зайцев — э-э, я со счета сбился. Ну что, отдашь? По рукам?

Отец, помедлив, спокойно ответил:

— Чистокровные псы пусть остаются при тебе, Карауза я не променяю и за пять таких.

Дядя Юмах вскочил, ударил себе по бедрам.

— Раз так, то отдам за него жеребенка-двухлетку! Хочешь, деньгами заплачу?

Отец невозмутимо продолжал стоять на своем:

— Лучше будет, если ты забудешь Карауза. Никому и ни за что я его не променяю. Это же не моя собака — как я ей могу распоряжаться. А вдруг найдется хозяин — что тогда? Я уже всем, кто бывает у русских, наказал, чтобы сообщили им о собаке. Пройдет месяц, другой, там видно будет. А пока и не заговаривай о Караузе.

После этого, как только я замечал идущего к нам дядю Юмаха, сразу же брал Карауза и старался незаметно улизнуть с ним в лес.

Наступила зима. Несколько раз я выводил Карауза на зайцев, а с отцом — на лисиц и волков. Но наша собака своим грозным «гав-гав» лишь отпугивала их. Один раз заяц выбежал прямо на нее. В несколько прыжков она могла догнать его, но ничего этого не случилось — она невозмутимо продолжала бегать вокруг нас. С тех пор мы потеряли всякую надежду на охотничьи способности Карауза.

— Не может быть, чтобы такая собака ни на что не была способна, — сказал как-то отец и, засунув за пояс топор, отправился в лес с Караузом. Вскоре он вернулся, но собаки с ним не было. Он заметил мой недоуменный взгляд и сказал:

— Не беспокойся, Карауз должен скоро прибежать.

И правда, наш черномордый не заставил себя долго ждать. Вбежав во двор, он принялся от радости прыгать на нас, стараясь лизнуть в лицо. На шее у него болтался обрывок тонкой веревки.

— Я привязал его к дереву, чтобы испытать, как он любит нас, — пояснил отец. — Он, видимо, подождал меня немного, понял, что я не приду к нему, и перегрыз веревку. А по моим следам найти, куда я ушел, — для него пустяковое дело. Нет, Карауз — умная, верная собака.

Вскоре после этого началась гражданская война. В наших краях часто стали появляться вооруженные всадники. Через деревню нередко проходили большие отряды с пушками и пулеметами. Это шли из Оренбурга в Верхне-Уральск «белые» — так их называл отец. По пути они грабили целые волости, вешали и расстреливали взрослых, про которых отец говорил, что они за новую, народную власть. А мы, мальчишки, ничего не понимая, играли в войну, напрашивались водить коней на водопой, а за услугу просили дать несколько гильз.

В один день отец запретил мне выходить из дома, а к обеду меня и старшую сестру закрыл в погребе. Не успел я свыкнуться с темнотой, как вокруг задрожала и посыпалась земля, наверху что-то долго трещало и лопалось. Мы не знали, сколько прошло времени, когда отец вытащил нас из погреба. На дворе вечерело. В доме за столом сидели три солдата в поношенных шинелях и торопливо пили чай. Мать хлопотала возле самовара. Я удивился смелости отца — он запросто, как равный, подсел к солдатам и заговорил по-русски. Много военных перебывало в нашем доме — и валидовцы, и дутовцы, и колчаковцы, — и отец при них всегда бледнел, ходил как-то боком, почти не разговаривал. А тут заулыбался, кивал головой, соглашаясь со словами русских солдат. Один из них, разглядев меня, протянул мне сухари и сказал:

— На, братишка, погрызи!

Обсасывая ароматные сухари, я заметил в углу винтовки и сабли, а рядом на скамейке шапки с красными лентами. «Это же красные! Те самые, что воюют за народную власть», — догадался я.

Напившись чаю, солдаты наскоро почистили винтовки и, как только где-то в деревне заиграла труба, быстро поднялись и, громко стуча ботинками, выбежали во двор. Отец и мать выскочили за ними следом.

Никакая сила не смогла бы удержать меня дома. Мигом я оказался во дворе и увидел, что Карауз, размахивая хвостом и радостно скуля, бросается на грудь солдату, который дал мне сухари. Он опустился на колено и, обняв собаку одной рукой, другой гладил ее, приговаривая:

— Караул, Караул мой! Нашелся!

Черномордый положил лапы на плечи солдата и обнюхивал его шинель, винтовку и даже патронташ на поясе. Видно, это был его хозяин, но теперь он пахнул по-другому, и собака старалась привыкнуть к его новым запахам. Солдат бросил под навес кнут и что-то крикнул по-русски. Карауз тут же метнулся за кнутом и принес его в зубах прежнему хозяину. Солдат встал и тыльной стороной ладони вытер глаза — он, наверно, расчувствовался до слез. Потом он вскочил на лошадь и что-то сказал отцу. Отец кивал, хлопал солдата по спине, — наверно, обещал вернуть Карауза, когда кончится война. Пожав на прощанье отцу руку, солдат торопливо выехал за ворота и пустил лошадь вскачь.

Я выбежал на улицу и увидел, как в середине села конные красные выстраивались в ряд. Еще раз звонко запела труба, раздались по-русски слова команды, и всадники поскакали к большаку за командиром, который держал в руках красный флаг. Вдруг я услышал, как мои сверстники, ползая по лугу, стали кричать:

— Нашел!

— Я две!

— У меня уже пять!

Подбежав к ним, я понял в чем дело: они, оказывается, искали в траве винтовочные гильзы. Мне тоже удалось найти три штуки. Я решил их спрятать во дворе под навесом, где хранил все свои игрушки. Это местечко я облюбовал неспроста — здесь была конура Карауза, который, конечно, никакому мальчишке не позволил бы лишить меня моих сокровищ.

Когда я, радуясь находке, залез под навес, то увидел, что Карауза не было на месте. Я стал его звать, но он не появлялся.

— Не Карауз, а Караул, — раздался за спиной голос отца. — Собаку зовут Караулом — так мне ее хозяин сказал. Тот самый солдат, что угостил тебя сухарями.

— Хорошо — пусть Караул. Где он сейчас?

Отец развел руками. Не нашел я собаку и на улице.

Мне не хотелось спать. В голову лезли всякие догадки насчет исчезновения собаки.

— Перестань ворочаться, — проворчал отец. — Может быть, вернется еще наш Караул.

— Папа, что такое караул?

Отец досадливо вздохнул. Видно, ему хотелось спать.

— Караул у русских — это значит что-нибудь охранять. И еще русские кричат «караул», когда зовут на помощь, если их грабят. Собаку не зря так назвали — хорошая кличка.

Весь следующий день я провел за воротами — ждал Караула. Не пришел он и через два, и через три дня. Так в напрасном ожидании прошла целая неделя. Потом другая… Мы с отцом часто вспоминали разные приключения, связанные с Караулом. О двух из них говорила вся деревня.

Как-то ранней осенью мы с отцом заготавливали дрова в Суванкуловском лесу. Там я наткнулся на большой развороченный муравейник и подумал, кому это помешали безобидные крошечные трудяги. Спросил об этом отца.

— Это дело косолапого — не иначе. Перед зимней спячкой жир накапливает.

К нам подбежал черномордый и, обнюхав муравейник, скрылся в чаще. Мы сначала не обратили на него внимания, но когда из глубины леса донесся его лай и медвежий рев, все поняли. Отец схватил топор и побежал, крича:

— Карауз, назад! Карауз, сюда!

Надо признаться, я очень испугался, увидев медведя и рядом с ним нашу собаку. Отец громко позвал ее, и она с неохотой подбежала к нам.

— Погоди, косолапый. Я еще до тебя доберусь, — грозил отец медведю обратной дорогой. — Теперь знаю, где тебя зимой искать.

И правда, когда ударили первые настоящие морозы, отец с дядей Юмахом и Караузом отправились в лес. Как я ни просил, отец не взял меня.

— Мало ли что может случиться? С раненым медведем шутки плохи — задерет насмерть и поминай как звали.

К вечеру они привезли на санях здоровенное лохматое чудище. Даже убитый, медведь был страшным. Мне иногда казалось, что он вот-вот вскочит и, оглушительно рыча, начнет мять всех, кто был на дворе.

Разделывали медведя весь целый следующий день. Карауз не находил себе места — его будоражил запах крови и мяса.

Второе приключение было такое. Однажды зимой мы с отцом поехали за сеном. Вокруг нашего стога было много разных следов, а с одной стороны его кто-то общипал.

— Кто это повадился ходить сюда? — недоуменно сказал отец. — Следы ни на коровьи, ни на лошадиные не похожи.

Собака тем временем обежала стог, принюхиваясь к сену и следам. Не успели мы ничего понять, как она сорвалась с места и исчезла в лесу.

— Куда это она? — проговорил отец. — На зайцев она, вроде, внимания не обращает.

Не успели мы загрузить сани сеном, как послышалось гавканье черномордой. Посмотрели на лес, а оттуда прямо на нас собака гонит трех лосей и не дает им свернуть в сторону. Увидев нас, они во всю прыть промчались вдоль опушки и скрылись в молодом ельнике. Собака, высунув язык, побежала к нам. Ее глаза как бы говорили: «Ну что, видели, кто ходит к стогу?»

Погоревав, мы стали забывать о собаке. И вот в один зимний вечер вся наша семья сидела за своим обычным занятием — пила чай. Неожиданно у двери послышалось поскребывание. Видимо, кто-то царапал дверь снаружи.

— Караул, — вскрикнул я и сорвался с места. Как только я отворил дверь, через порог прыгнула мокрая, худая собака. Она сразу бросилась ко мне. Да, это был Караул.

— Вот ведь — вернулся. Ах, бедняга, исхудал как — шкура да кости, — радостно проговорил отец, вставая со своего места.

Кормя и лаская собаку, я не заметил, как в дом вошел незнакомый старик. Напившись чаю, он рассказал, что около их деревни у подножья Ирендыка был бой. Когда все стихло, красные в деревню привезли своих раненых. К этому старику поместили русского с простреленным плечом и его собаку — у той была покалечена лапа. Наутро всех раненых на подводах отправили в городской лазарет. И вот тогда русский попросил старика отвезти собаку с запиской моему отцу. Окончив рассказ, старик поблагодарил за чай и, сказав «Я к вам заехал по пути, меня дела срочные ждут — красным кое-что отвезти надо», — быстро вышел.

Я еще был в постели, когда отец спозаранку сходил к нашему родственнику Ахмедьяну, умевшему читать по-русски. Солдат писал:

«Дорогой товарищ. Караул догнал наш отряд за вашим селом и с тех пор не расставался со мной. В недавнем бою нас ранило. Меня скоро увезут в город на лечение. Я не знал, что делать с собакой, пока не вспомнил о человеке, к которому она в свое время привыкла. Поэтому прошу позаботиться о ней. Рана у нее не опасная — скоро заживет. Как только разобьем всех белых, я приеду за ней. Уезжаю с мыслями, что Караул будет находиться у добрых людей. Иван».

Через две недели Караул окончательно поправился — теперь даже не хромал. Он, как и прежде, всегда сопровождал меня и отца во всех прогулках и поездках. Так прошел год, пока шла война. Правда, в наших краях было спокойно. Новая Советская власть отобрала у баев все их богатство и раздала самым бедным.

Отец приучил Караула охранять шалаш на летнем пастбище, когда мы всей семьей отправлялись к родственникам в гости, выискивать лисьи и барсучьи норы. Несколько раз он спасал от волков овец и коз нашей деревни.

Прошло еще два года. Мы уже потеряли всякую надежду увидеть прежнего хозяина Караула. Не знаю, взял ли бы он его, если вдруг приехал, потому что Караул заметно стал хуже и слышать, и видеть, а нюх потерял совсем.

Однажды глубокой зимней ночью я был разбужен суматохой в доме и яростным рычанием во дворе. Отец, торопливо одевшись, схватил топор и метнулся к двери. Ничего не понимая, я поспешно набросил на себя теплый отцовский халат и выбежал во двор. У навеса отец склонился над чем-то темным, похожим на расстеленную овечью шкуру. Подойдя ближе, я при свете полной луны разглядел вцепившихся друг в друга Караула и волка. Они храпели, но не шевелились. Лишь иногда тело Караула слегка вздрагивало. Вокруг них виднелись пятна крови и клочья шерсти.

— Караул загрыз волка — матерый был зверюга. Такой не только овцу, но лошадь или корову мог зарезать. А Караул погиб как хозяин — в схватке с врагом. — Я никогда не слышал такого дрожащего голоса у отца.

— А разве русский Иван погиб?

— Наверно. Был бы жив, приехал за Караулом. Такой собаке цены нет.

Отец горестно вздохнул:

— Не было, — поправился он.

Перевод Ю. Дудолкина.