Выход из Гражданской войны был отмечен военным коммунизмом, продразверсткой и чрезвычайным по силе голодом, который принято — и напрасно — ассоциировать главным образом с Поволжьем и не принято называть Голодомором.
Ликвидация черты оседлости как институции послужила мощным фактором взрывного роста еврейской мобильности внутри СССР, миграций евреев из местечек в города, в том числе и в столичные. Это вело к ускоренной концентрации еврейского населения в крупнейших городских центрах, и за считаные десятилетия народ из местечек стал самым урбанизированным из всех народов огромной многонациональной державы, какой являлся СССР.
На какое-то время российский антисемитизм[95] перестал быть государственным, державно-имперским. А с воспоследовавшим затем крахом самого материка российской государственности, с распадом его на архипелаг из десятков постоянно перекраиваемых и воюющих друг с другом островов — эфемерных республик, держав (гетманств), директорий, эмиратов, ханств и прочих гуляй-полей — государственный антисемитизм возродился и взбух в большинстве из них, что вновь привело к погромам периода Гражданской войны, неслыханным по своим масштабам и жестокости на фоне всей российско-еврейской истории.
В новую, советскую жизнь победители-большевики антисемитизм вроде не звали, да он и правда после Гражданской войны, в которой все главные погромщики евреев потерпели поражение, поослаб или, точнее, попритих. Но все же зацепился за что-то и в новую реальность как-то спланировал, проскользнул.
Двадцатилетие между Гражданской и Второй мировой — первое в России без черты оседлости — обошлось без погромов. Киев (как, впрочем, и перехвативший у него надолго украинскую столичность Харьков) притягивал к себе и успешно переваривал все новые и новые десятки тысяч еврейских Мотэле и Фишеле из шолом-алейхемовских и мойхер-сфоримских повестей и местечек.
Но с укреплением государственности советской — с постепенным переводом ее стрелок с де-юре классовых на де-факто национальные рельсы — антисемитизм вернулся и в государственную политику СССР. Еще бы! Как удобно иметь под рукой яркий и пассионарный контингент, на который всегда можно переложить ответственность за то или другое. И не случайно максимум доморощенного антисемитского энтузиазма в 1920-е и 1930-е годы наблюдался там, где евреев было особенно много, — в пределах отмененной черты, в частности и в особенности — на Украине.
Между тем Киев только приумножил свое лидерство — к 1939 году этнических евреев в нем было уже за 225 тысяч! И большинство — так называемые «зайды», т.е. новосельцы, приезжие, перебравшиеся в главный еврейский город России уже после отмены черты. И, разумеется, из черты. Многие, сделав карьеру в Киеве или Харькове, набирали в легкие воздуха и устремлялись еще дальше — в манящие Ленинград или Москву.
Мешпохи не отменялись, но горизонты еврейского бытия раздвигались стремительно. В школах и институтах еврейские мальчишки и девчонки учились вместе с украинскими, русскими, польскими и прочими парнями и дивчинами, влюблялись друг в друга, ссорились друг с другом, писали друг другу стихи[96].
До революции смешанные межнациональные браки у евреев были отмечены разве что в столицах империи (около 7-8 % перед Первой мировой). Но сразу же после Гражданской произошел скачок, особенно сильный — в Европейской части РСФСР, где доля таких браков в 1924 году составляла 17,4 у мужчин и 8,9% у женщин. К 1936 году эти показатели составляли уже 44,2 и 35,2%, т.е. приблизились к половине! Аналогичные уровни в Украине и в Белоруссии тоже росли, но были ощутимо ниже — в Украине (1924 и 1936 гг.) — 3,7 и 4,4 и 18,2 и 16,8% и в Белоруссии (1923 и 1937 гг.) — 1,0 и 2,7 и 10,3 и 14,7%.
Естественно, что преобладающими партнерами в смешанных браках с евреями в РСФСР были русские (1924 и 1936 гг.): соответственно 86,6 и 88,6% для евреев-женихов и 79,0 и 81,1 для евреек-невест. В Украине же доля украинцев существенно ниже (соответственно, 49,2 и 62,7% для женихов и 53,5 и 57,6% для невест, причем в 1924 году серьезными «конкурентами» женихов-украинцев были русские — 41,7%), Белоруссия заняла промежуточное положение[97].
Как бы то ни было, смешанные браки постепенно перестали быть исключениями и стали обыденностью. Вместе с тем и предубеждение против них оставалось сильным с обеих сторон, служа источником острейших внутрисемейных конфликтов. «Это что же получается? Мои внуки жиденятами будут?», — спрашивал один известный военный инженер Т.-Б. у своего сына-архитектора, собравшегося жениться — по любви! — на еврейке.
И женившегося на ней!
Репрессии начала и середины 1920-х годов — на фоне предшествующих и последующих — казались какими-то необъяснимо вегетарианскими: «философский пароход», «лишенчество» и т. п. Лейтмотивом было уточнение соотнесенности той или иной корпорации с классом-победителем.
К концу же декады мир провалился в кризис и притормозил. Сталин, ловя момент, бросился догонять — вот что такое индустриализация. Платить за нее можно было только золотом, лесом и, главное, зерном. И именно зерно стало главным источником твердой валюты для индустриализации.
Крестьянам же за зерно можно было почти ничего не платить, особенно если согнать их в колхозы (коллективизация), как следует и по-своему расселить (кулацкая ссылка) и, давя сапогом на кадык, отнять у них урожай (хлебозаготовки). Так что, не дожевав НЭП (вкусно, но долго), партия и государство первыми объявили классовую гражданскую войну — крестьянству.
То была следующая многоходовка:
1930 год. Начало коллективизации и отъема урожая у крестьянства — в ситуации большого урожая за этот год.
1931 год. Продолжение коллективизации и отъема урожая у крестьянства, но только теперь — в ситуации засухи и низкого урожая.
1932 год. Попытка того же самого, только теперь крестьяне уже поумнели и больше хлеба не дают.
Осень 1932 — весна 1933 года. Голод по всему ареалу хлебопашества. И реакция государства: «Ах вы, сволочи, прячете от нас хлеб, не отдаете, из дому от нас бежите!?.. Ну тогда мы придем к вам и накажем, сами все отберем, а вас запишем на “черные доски”, выставим на дорогах заградотряды. И вот тогда, кулачьё, будет у вас уже не Голод, а Голодомор!»
Что и произошло.
Александр Бабенышев (Сергей Максудов), один из историков-первопроходцев этой темы:
Факт голода... сегодня ни у кого не вызывает сомнения. Также бесспорно, что голод был прямым следствием политических действий правительства СССР. В первую очередь коллективизации. Отобрав у крестьян землю и скот, государство уничтожило заинтересованность сельского жителя в результатах труда и тем самым резко снизило уровень производства. При этом власть получила монопольное право распоряжаться всей сельскохозяйственной продукцией.
В этом страшном новом мире не существовало никаких обязательств государства перед сельским жителем... Период 1931-1933 годов был столкновением этих чудовищных правил и не готового им подчиниться селянства. Голод был кульминацией этой борьбы. Осознав, что сопротивление ведет к неминуемой гибели, сельский житель сдался.
В этой неравной битве правительством были изданы десятки законов и распоряжений, которые демонстрируют не только желание получить свою долю урожая, но и намерение наказать крестьянина, нанести ему чувствительный ущерб. Была запрещена торговля хлебом и зерном на рынках в областях, не выполнивших государственный план сдачи зерна...
Эти чудовищные приказы, очевидно, могут быть названы актами геноцида крестьянства, поскольку принимавшие их руководители знали, что их реализация приведет к гибели множества людей. Но невозможно согласиться с тем, что жертвами их были люди только одной национальности или граждане одной республики. В Украине под их действие равно подпадали и украинцы, и русские, и евреи, и болгары. Большие потери понесло население Крыма, не входившего тогда в состав УССР.
А украинская Донецкая область находилась в самой высокой категории снабжения, куда, кроме нее, входили только Москва и Ленинград...
Сильно пострадали от голода Ростовская область, Ставропольский и Краснодарский края, Среднее и Нижнее Поволжье, и Казахстан, где была в это время запрещена хлебная торговля. В то же время 23 января 1933 года был снят запрет с колхозной торговли хлебом в Киевской и Винницкой областях, выполнивших план хлебозаготовок. Таким образом, ни Украину, ни собственно украинцев нельзя выделить как отдельный объект геноцида. Они страдали так же, как и многие другие сельские и городские жители СССР, в одних случаях намного больше, в других — меньше[98].
Исторически это был геноцид хлебопашцев зерновых областей, но не одной лишь Украины, а также Крыма, Кубани, Поволжья, Урала, Западной Сибири и Казахстана. Понятно, что на аграрной территории, каковой Украина и была, в которой большинство населения — украинцы, они же будут доминировать и в статистике жертв.
Но такими же жертвами Голодомора были и другие хлеборобы! Среди них на Украине были и русские, и немцы, и евреи, последние — особенно в трех еврейских национальных районах на юге республики (Калининдорфском, Ново-Златопольском и Сталиндорфском[99]), а также в Киевской области, специализировавшейся, как это подметил Г. Касьянов[100], не на зерновых, а на технических культурах и получившей поэтому лишь минимальную помощь из центра.
То же можно сказать и о таком репрессивном инструменте, как «черные доски» — феномен, известный как на Украине, так и на Дону и Кубани. Это занесение целых районов, сельсоветов, населенных пунктов или колхозов в специальный список — в порядке их наказания за «саботаж» хлебозаготовок. «Черные доски» означали запрет для их жителей на торговлю излишками и на выезд за пределы своих репрессированных районов, что сопровождалось буквальным «огораживанием», т.е. блокадой территорий и изъятием зерна и продуктов питания у домохозяйств.
Опубликованные документы дружно подтверждают: в 1931-1933 годах в СССР действительно был голод, причина которого — в коллективизации и в экспорте лучшего зерна в видах закупки оборудования для индустриализации Союза. Объективно был и Голодомор, т.е. управляемый, манипулируемый голод, но объектом его не были ни украинцы как единственный этнос, ни УССР как единственный регион.
Временной очаг концентрации Голодомора на территории Украины — это интервал от осени 1932 года и по весну 1933 года, когда голод стал массовым. Это была крестьянская трагедия и геноцид полиэтничного населения всех областей, где царил Голод.
Первые симптомы голода начались еще в «благополучном» 1930 году — и не только в Украине, но и, например, в Туркмении, Дагестане (Рутульский район) и Казахстане, где сразу же всплыла тема и так называемой «укочевки», т.е. ухода из СССР со скотом и семьями за границу (из Туркмении — в Персию, из Казахстана — в Китай). Кстати, о терминологии от ОГПУ: «укочевка» — это наподобие эмиграции, а то, что напоминает внутреннюю миграцию, называется иначе: «откочевка»! Бесподобен и эвфемизм голода в одном из документов: «...значительное увеличение фактов отсутствия хлеба у колхозников и единоличников»[101]! Чем это хуже нынешнего «отрицательного взлета»?
Поэтому постановка вопроса о Голодоморе как о геноциде — в отличие от вопроса о Холокосте — правомерна только в целом, в отрыве от зауженных этнических или территориальных рамок. Это геноцид крестьянства, т. е. социоцид. А коли так, то и вопрос о признании сугубо украинского Голодомора, как его формулирует Украина, некорректен.
Разброс оценок по числу жертв Голодомора в границах современной Украины огромен: у историков он — от 2 до 4-4,5 млн человек (по СССР в целом — около 7 млн), а у «политиков» — от 8 до 15 миллионов! Если брать по абсолютным цифрам, то на первом месте (в разрезе союзных республик), действительно Украина, а если по относительным — то Казахстан (до 50 % населения).
Голодомор лег в основу целого ряда широких историософских концепций и политических кампаний, настаивающих на помещении гитлеровских и сталинских преступлений в один и тот же стакан. Одни полагали Холокост чуть ли не возмездием жидобольшевизму за устроенный им Голодомор, другие, наоборот, считали Голодомор и Холокост равнопорядковыми феноменами и требовали равного наказания за их отрицание.
Широко известна концепция «кровавых земель», выдвинутая Тимоти Снайдером[102]. Концепция довольно проста. В пространстве берется примерный ареал советских земель, оккупированных немцами в 1941-1943 годах, а во времени — интервал между 1930 и 1953 годами, в который попадают все массовые преступления гитлеровского и сталинского режимов: Голодомор, Большой Террор, Холокост и др. Затем все перегородки отбрасываются, все цифры складываются, а в итоге все перемешивается так, что ни жертву от палача, ни Сталина от Гитлера уже не отличишь.
При этом хронологические рамки герметичны, и изнутри концепции трудно понять, почему ее нижняя временная граница проведена по сталинской коллективизации, а не, скажем, по Гражданской войне или по Первой мировой с их незнаменитыми сегодня погромами в тех же самых местах (а по-хорошему — так и еще гораздо раньше): кровушки еврейской и тогда было пролито немеряно. Но пролито не Сталиным и не Гитлером, что разрушает публицистическое ядро концепции и размывает стержневой образ.
В августе 1939 года случилось нечто роковое и непоправимое: Сталин и Гитлер сговорились об очередном разделе Польши и уже в сентябре забили и освежевали бедняжку. При этом Сталин, недурно, может быть, разбиравшийся в троцкизме и в заплечных играх с ядами и альпенштоками, в истории с этнографией ориентировался хуже — и переоценил себя и переваривающую силу марксистско-ленинского полупустого желудка. Заглотив Восточную Галицию и Волынь, а затем и Северную Буковину, он ни разу не икнул и не поморщился, но и не учуял подвоха. Притачав их крупным стежком на живую нитку к остальной Украине, он хотел, как и всех остальных аннексированных, запугать и советизировать, а вместо этого открыл шлюзы для своей новой беды и головной боли — для «украинизации украинцев», так сказать[103].
Вот уж поистине «троянской» кобылкой оказались эти «западéнцы»! И все-то у них не такое, как по-над Днепром, Ингульцом или Севéрским Донцом, все-то у них свое. И язык, и песни, и усы, и манера заправлять брюки в сапоги и вообще одеваться — ну всё-всё-всё!
И даже антисемитизм свой — не слезливый, как имперско-российский, а физически жесткий, почти садистский, по безжалостности не уступающий немецкому, тогда еще проявлявшему себя не во всей красе. Благо погромные волны двадцатилетней давности и без выстрелов Шварцбарда были еще живы в памяти и у жертв, и у палачей!
И хоть раскулачивания и Голодомора как таковых на украинском западе не было, но перевести на «жидов» стрелки за раскулачивание и Голодомор все равно было очень интересно и выгодно.
Оголившись под немецким сапогом, эти факторы внесли веские коррективы и в украино-еврейские отношения. Всё чаще обходясь без гетто с их жизнесберегающей рутиной, оккупированные области стремительно лишались своего еврейского, а затем цыганского, а со временем и польского, как на Волыни, населения. Да и немецкого («фольксдойче») тоже — и из-за советских депортаций (хоть они и не поспевали за продвижением вермахта), и из-за немецкой мобилизации в вермахт и полицию, а позднее и из-за эвакуации фольксдойче в Рейх.
Так что, если отвлечься от немцев-оккупантов и от украинок-остовок, Украина словно бы саморасчистилась для собственно украинцев — строго по первой части формулы Донцова. Дистиллированная национальная идея в очередной раз одолела дистиллированную социалистическую, а выдерживать испытание пассионарной конфессиональностью ей на этот раз не пришлось.