История евреев на территории нынешней Украины началась на удивление рано — более тысячи лет назад. В 1962 году среди рукописей Каирской генизы — крупнейшего архива средневекового еврейства, вывезенного в Кембридж, — вдруг обнаружилось так называемое «киевское письмо», написанное в X веке аккурат в Киеве — на иврите и с концовкой по-хазарски![14]
Был при Мономахе в Киеве целый Жидовский квартал: в нем, очевидно, и останавливались те иудеи-хазары, что в 988 году участвовали в кастинге конфессий и соблазняли в свою веру князя Владимира. Кастинг, как известно, они проиграли: строговато. Как только в Киеве утвердилось православие, объявились и нехристи — необходимый субстрат для паро-, пухо- и кровопускания. А стало быть, начались и погромы, да такие, что на какие-то отрезки времени евреи из летописей выпадали, а если вдруг появлялись, то благодаря погромам же: «Кияне же разграбиша двор Путятин, поидоша на жиды и побиша» (1113)[15].
В конце XV века, после массового изгнания сефардов — так и не пожелавших креститься евреев Южной Европы — Испании, Сардинии, Сицилии и Португалии, — последние растеклись по миру, оседая в более-менее толерантных странах, главным образом в Оттоманской Турции. Еще раньше текучее и тикучее состояние испытали и ашкеназы[16] — евреи из той части Европы, что была к северу от Альп — из Германии и Северной Франции: их приветили католические суверены Северо-Восточной Европы — польский король и великий князь литовский. Так и жили они в своих широтах, почти не соприкасаясь: развеселые и рыжие сефарды — поюжней, скорбноликие и смольновласые ашкеназы — посеверней.
Важно не упускать из виду, что пространство нынешней Украины не всегда было исторически подроссийским и что значительная его часть подолгу была то под польско-литовской, то под австро-венгерской коронами, а то и под турецким тюрбаном.
Начиная уже с XVI века евреи густо заселили территорию Левобережья Днепра, повсюду соседствуя — но и конкурируя: не без того! — с надменными и беднеющими шляхтичами и щирыми украинцами. Вечнозеленому свободолюбию последних сподручнее всего было манифестировать себя жидомором, т.е. погромами: чубы ссорятся — пейсы трещат! Вот и «Хмельниччина» — антипольское, казалось бы, восстание гетмана Богдана Хмельницкого в 1650-е годы — обернулась уже не погромом даже, а самым настоящим — продолжительным и систематическим! — «Гзерот тах»[17], фактически — «Холокостом». Цена вопроса — от 40 до 100 тысяч еврейских жизней, включая 10 тысяч единоразово в местечке Полонном на Волыни. Масштабы, уже соизмеримые с погромами Гражданской войны. Причем каждая смерть садистская, индивидуальная, «авторская».
Следующее по времени антипольское восстание, — и снова массовый юдоцид: «Колиивщина» 1768 года, с Иваном Гонтой и Максимом Зализняком во главе! Уже этимология корня — как бы говорящая: слышатся и «колоть» (штыком), и «заколоть» (свинью), и «колья/дреколья» (плебейское оружие), и «колы» — инвентарь для садистской казни. «Колиивщина» была хоть и скоротечней, и пожиже «хмельниччины», но зато и позвериней: в одной только Умани — около 7 тысяч еврейских жертв, но не убитых, а умученных: так называемая «Уманьская резня». (Она же послужила поводом для того, чтобы знаменитый хасидский цадик — раб Нахман (1772-1810) — переселился незадолго до своей смерти из Брацлава в Умань и завещал похоронить себя на местном еврейском кладбище посреди могил жертв той резни. «Души умерших за веру ждут меня», — говорил он.)
Воистину: паны ссорятся, а у евреев шейные позвонки трещат. Что у ляхов, что у хохлов[18] — все едино: второй сук с петлей — завсегда пожалуйста — любезно наготове для дорогого жида!
Незавидной, впрочем, со временем стала судьба и самих ляхов. Габсбурги, Гогенцоллерны и Романовы вмешивались в их шляхтичевы усобицы, и в результате трех разделов Речи Посполитой польская государственность века так на полтора сгинéла, как и украинская, хоть какая-нибудь, автономия.
Еврейская политика Московии была совершенно иной. Последние Рюриковичи и первые Романовы не находили в себе тогда столько толерантности к евреям, как польские Ягеллоновичи и выборные короли, премного от этой толерантности приобретшие.
Евреи тем не менее потянулись и в Смоленск, и в Вязьму, и даже в Москву.
На просьбу польского короля допустить в нее еврейских купцов царь Иван IV Грозный отвечал в 1550 году так: «От жидов лихие дела, как наших людей и от христианства отводили и отравные зелья в наше государство привозили».
А если евреев-иностранцев и запускали иногда на Русь, то чаще всего пускали им потом кровь или же прогоняли. А за миссионерство и совращение в иудаизм на Руси, согласно Уложению 1649 года, казнили.
Но, с другой стороны: отсутствие евреев — не лучшая ли это гарантия от погромов?
Так было при Рюриковичах. А что при Романовых?
Государь Алексей Михайлович виленскому своему воеводе Михаилу Шаховскому грамотку в 1658 году слал, где наказывал: все права и привилегии виленских граждан, что у них были при Речи Посполитой, сохранить! Но за одним исключением: «А Жидов из Вильны выслать на житье за город...»
А вот государь Федор Алексеевич 12 сентября 1676 года объявляет приказ:
Которые Евреяны впредь приедут с товары утайкой к Москве, и умнуть являться и товары свои записывать на Московской Большой Таможне: и тех Евреян из приказу Большого Приходу присылать в Посольский Приказ, и товаров их в Таможне не записывать, для того, что по Указу Великого Государя Евреян с товары и без товара из Смоленска пропускать не велено.
Петр Первый был к евреям лоялен (насмотрелся в Европе), а вот Екатерина Первая — не слишком. Указом № 13 от 26 апреля 1727 года «О высылке Жидов из России и о наблюдении, дабы они не вывозили с собою золотых и серебряных Российских денег» она выпроваживала за границу чуть ли не всех наличных евреев-горожан:
Жидов, как мужеска, так и женска пола, которые обретаются на Украине и в других Российских городах, тех всех выслать вон из России за рубеж немедленно, и впредь их ни под какими образы в Россию не впускать и того предостерегать во всех местах накрепко; а при отпуске их смотреть накрепко ж, чтобы они из России за рубеж червонных золотых и никаких Российских серебряных монет и ефимков отнюдь не вывезли; а буде у них червонные и ефимки или какая Российская монета явится и за оные дать им медными деньгами.
Благо, за строгостью исполнения этого указа, по российской традиции, особо не следили.
При Петре II и при Анне Иоанновне допускалось поселение евреев во внутренние губернии Малороссии — «в видах обывательской в том пользы» и «для купеческого промысла». Зато в 1738 году сработал указ о наказании за прозелитизм: 3 июля в Петербурге публично и под личным присмотром Анны Иоанновны состоялось тройное аутодафе — сожжены были, по обвинению в отпадении от христианской веры, отставной капитан-поручик Александр Возницын и его «совратители» — еврей Борух Лейбов и зять его Шмерль.
Елизавета Петровна евреев и вовсе не жаловала: указом от 2 декабря 1743 года она объявила всех иностранных жидов персонами нон грата и потребовала их, кроме выкрестов, эстрадикции. В результате 35 тысяч евреев были изгнаны в 1753 году из городов, местечек и сел левобережной Украины. На ходатайства с мест допустить приезд и пребывание евреев императрица ответила интересной резолюцией: «От врагов Христовых не желаю интересной прибыли».
Тем не менее в 1769 году — уже при Екатерине Великой — евреев стали пускать в Россию, точнее, в Новороссию. То были первые «свои», а не иностранноподанные евреи, евреи-резиденты, первые россияне иудейской веры.
Новые свои земли Екатерина II нарекла сходными именами — Малороссия, Белорусия, Новороссия, а в нагрузку к именам и к остальным аборигенам получила под скипетр — множество евреев, странно одетых и говорящих на своем жаргоне-идише. Указом от 1786 года им была гарантирована свобода вероисповедания, но тотчас же началось и подталкивание их к христианству, — совершенно не успешное до поры до времени. Впрочем, всё лучше, чем гайдаматчина!
1791 годом датируется и рождение такого государственного института, как «Черта еврейской оседлости», эдакого доморощенного русского Египта для перемолотых бесконечной галутой ашкеназовых колен.
Вольно было историку еврейства обобщить эти тысячелетия замечательно красивыми словами, адресованными от лица своего народа всем фараонам:
...Вы взяли себе пространство, а я взял себе время. Вы владеете огромными территориями в разных частях света, а я расположился в веках, на всем протяжении всемирной истории![19]
На самом деле поколения евреев рассеяния не оторвать от навязанного им пространства, и все их перемещения во времени пропечатывались скитаниями и по земле.
126 лет существования Черты ушли на взаимное российско-еврейское смотрение друг на друга сквозь ее незримые рогатки и решетки. Только при этом Россия все эти годы не переставала быть субъектом, а евреи — объектом самой разнообразной и узаконенной дискриминации. Они испытывали на себе все прелести этого естественного, освященного небесами государственного антисемитизма — с погромами в качестве кульминации.
Начав приблизительно с 334 тысяч душ (оценка Ю. И. Гессена[20]) на старте черты оседлости, еврейское население России выросло ко времени ее конца в десятки раз. Интересно, что из 5,2 млн евреев по итогам общероссийской переписи 1897 года[21] лишь чуть более 300 тысяч смогли прорваться за черту самостоятельно. Российское еврейство составляло тогда примерно половину общемирового, при том что солидную часть последнего уже составляли еврейские иммигранты из России.
Самое поразительное, что хотя бы отчет в этом не отдавал себе почти никто: как русское, так и еврейское большинство настолько свыклись с этим, что находили и черту оседлости, да и другие наложенные на евреев ограничения и заслуженными, и нормальными. Русские — с чванливым и предрассудочным убеждением в том, что все евреи, паушально и коллективно, суть носители целого букета страшных грехов (христопродавства, употребления крови христианских младенцев и прочей лабуды). Евреи — из-за комплекса галуты, изгнанничества и изгойства, воспринимавшихся ими как насланное самим Богом наказание за их канонические грехи и недостаточное рвение в молитве.
Борьба за эмансипацию евреев в России всерьез началась только в XIX веке, на волне Гаскалы — еврейского просвещения, впервые и решительно расщеплявшего сам монолит российского конфессионального еврейства на совершенно новые для него — светские, национальные и иные — структурные элементы, а точнее — задававшие еврейской идентичности параметры ее множественности.
Черта оседлости была де-юре отменена Временным правительством только в марте 1917 года, а де факто — самой историей — ходом Первой мировой войны — немного раньше: в 1915 году.
Итак, Екатерина Великая для своих евреев учредила в 1791 году «Черту еврейской оседлости» — особый инородческий статус, ограничивающий ареал их легального расселения. Киевская губерния были в ней с самого начала, но в 1827 году Николай I изъял Киев из черты и повелел евреям самовыселяться. Останавливаться в нем евреям было можно, но только торговому люду, только на ограниченный срок и только в особой части города. В примечательном для России 1861 году в Киеве было всего около 1500 евреев[22].
Александр II, освободитель крестьян, освободителем евреев не стал, — или, может, не успел стать. При нем в том незримом заборе вдоль черты оседлости одна за другой стали открываться калитки и пролазы — то для евреев-купцов, то для евреев-ремесленников, то для кого-то еще. И именно Киев — не Петербург, не Москва, а Киев стал решительно выбиваться в главный еврейский город России. К 1913 году он стянул к себе и в себя более 81 тысяч евреев (около 15% всего населения), тогда как в столицах евреев было не более чем по 20 тысяч в каждой (т. е. менее чем 1 %).
Прирост численности российских евреев, как и его темпы, были просто феноменальны. За 1800-1914 годы их численность скакнула в 6,4 раза (с 820 тыс. до 5250 тыс. чел.), а с учетом (некорректным, разумеется) от 1,5 до 2 млн евреев-эмигрантов — то и чуть ли не в 9 раз! В итоге доля евреев — самого дискриминированного инородца в России — в ее населении — достигала 4 %.
И все это, — несмотря на погромы и на всю гнусь дела Бейлиса 1911-1913 годов!
Несложно выделить несколько погромных волн — главным образом на Юге России, в черте оседлости[23]. Самый первый настоящий погром случился еще в 1821 году — в Одессе, после похорон убитого в Стамбуле турками патриарха Григория V. Толпа греков решила выместить свою злость на евреях, которых обвинили в соучастии в этом убийстве. 17 евреев тогда были убиты, более 50 ранены.
Второй и третий погромы стряслись все в той же Одессе — в 1854 и 1871 годах. Оба приходились на православную Пасху, причем субъектом нападения был союз греческих и русских лабазников. В 1871 году жертвами погрома стали шестеро, еще 21 еврей был ранен, пострадали сотни домов и лавок:
...Погромщики разрывали перины и подушки в еврейских квартирах и пускали по ветру пух и перья, которыми улицы были покрыты как снегом[24].
Эти первые погромы были единичными, и ни погромной волны, ни массовой эмиграции евреев не породили.
Поводом для массовой волны 1881 года послужило убийство народовольцами Александра Второго 13 марта 1881 года. В слухи о том, что царя убили евреи, в антисемитской стране верилось как-то особенно легко, и волна набухала. Первые — и снова «пасхальные» — всплески случились в Елисаветграде (15-17 апреля) и Кишиневе (20 апреля). В Киеве первый погромный выплеск — 23 апреля — был пресечен войсками, выплеск же 26-27 апреля пресечен не был. Собственно, это и есть Киевский погром — самый жестокий из всех, что были в 1881 году: убито было несколько евреев, изнасиловано около 20 евреек, разгромлено — более 1000 еврейских домов и магазинов[25].
Первая погромная волна в целом была сравнительно «небольшой» — около 150 инцидентов. Но «небольшой» или слабой она могла показаться только на фоне второй и всех последующих волн[26].
Качественный сдвиг — от полустихийного погрома к спровоцированной резне — явил собой едва ли не самый «знаменитый» — Кишиневский — погром, состоявшийся 6-7 апреля 1903 года — на стыке двух Пасх, еврейской и православной.
Тогда было убито — исключительно холодным оружием! — 49, а ранено или искалечено 586 человек, в подавляющем большинстве евреев, повреждено более 1500 домов, или около трети застройки города. Было арестовано около 800 погромщиков, из них 300 преданы суду, губернатор-попуститель фон Раабен уволен, а Россия — лишилась возможности размещать свои госзаймы в США[27].
Почти семь сотен (sic!) погромов — и снова, как правило, при попустительстве властей — прокатились по Российской империи сразу же после публикации царского Манифеста от 17 октября 1905 года о даровании Конституции! Свобода, какой ее сочли черносотенцы-антисемиты, — это же свобода громить и резать проклятых пархатых. А то, как Россия воспользовалась этой «свободой», дало историку основания назвать ее — в аду общемировом — адом специальным[28].
После 1905 года погромы окончательно отвязались от Пасхи. Из всех погромов этой волны самым кровавым — около 300 убитых — был Одесский, а самым «мощным», аж с пулеметной стрельбой и огромным «красным петухом», — Киевский. На волне слухов о поруганном жидами портрете царя и об изнасилованиях ими монашек в единый кулак соединились тогда за три и на три дня — с 18 по 20 октября 1905 года — все ненавистники евреев: русские черносотенцы, всяческие лавочники и, по выражению В. Шульгина, «хохлы разного рода»[29]. На защиту евреев, кроме них самих (крепкие отряды самообороны), встали разве что некоторые православные иерархи. Полиция же изо всех сил держала «нейтралитет», зато ее нижние чины были замечены среди громил. В итоге в Киеве погибло 47 человек, около 300 было ранено, до 2000 еврейских лавок, мастерских и домов разграблено, а целый район — Подол — частично сожжен.
Несколько последних погромов, так или иначе связанных с революцией 1905 года, состоялось летом 1906 года, в частности в Белостоке и в Седльце. Их отличительной особенностью стало непосредственное и активнейшее участие в насилиях местных гарнизонов российской армии. При этом и сама армия постепенно становилась новым полигоном антиеврейского насилия: призыв на русско-японскую войну породил новую разновидность погромов — мобилизационных, когда еврейских рекрутов били и унижали на призывных пунктах и прямо в армии[30]. Окончательно репутация российской армии как самой антисемитской институции страны сложилась в годы реакции и упрочилась в годы Первой мировой[31].
Своеобразным следствием Первой русской революции стала консолидация и самоорганизация будущих погромщиков-черносотенцев — «Союза русского народа» и «Союза Михаила Архангела», открытыми симпатизантами которых были и последний на Руси царь-батюшка, и многие его министры — от Плеве до Щегловитова, и даже захудалый комсомольский поэт Алексей Марков-Третий, набросившийся с рифмованным дрекольем на Евтушенко[32]. Важными вехами стали введение в юдофобский оборот в 1903-1905 годах «Протоколов сионских мудрецов» — этого нового антисемитского катехизиса, и киевский процесс Бейлиса 1911-1913 годов по кровавому навету.
В итоге самым знаменитым киевским евреем имперской поры стал не филантроп (скажем, Лазарь Бродский) и не философ (скажем, Лев Шестов), и не поэт (скажем, Илья Эренбург), и не музыкант (скажем, Владимир Горовиц), а именно Менахем-Мендель Бейлис (1884-1934) — зауряднейший приказчик кирпичного завода, облыжно обвиненный в ритуальном убийстве отрока Ющинского. После чего, как съязвил Мандельштам, читая «Возмездие» Блока: «...И возник вопрос об употреблении евреями христианской крови!» Извечный и гнусный вопрос...
Не обошлось без еврейских погромов на просторах современной Украины и в Первую мировую, когда рассеянное по всем враждующим странам еврейство накрыл еще один облыжный навет — военный: обвинение евреев в предательстве и в шпионаже! Тогда выделился Лембергский погром 27 сентября 1914 года. Галицийских жидов от души погромили наступавшая тогда русская армия (казаки) и... примкнувшие к ним украинцы, подданные Австро-Венгрии! Причина — новая, но все такая же вымышленная: якобы стрельба евреев в спину русской армии. Итоги — 17 трупов, 500 раненых, 7000 разграбленных семейств[33].
Первая мировая закончилась Версалем и Компьеном 11 ноября 1918 года. Неформально она переросла во множество протуберанцев — региональных и гражданских войн. Так что следующими громилами тех же львовских евреев оказались не казаки и не «хохлы», а «ляхи» из регулярной «Польской организации войсковой». Тотчас же по истечении перемирия с Украинской Галицкой армией — 22-24 ноября 1918 годов — они вошли в оставленный украинцами город и, инкриминировав евреям недопустимый с их точки зрения нейтралитет, учинили трехдневный погром. Итоги — 70 трупов и 500 раненых.
Был у этого погрома и еще один итог — формирование в Тернополе Жидовского куреня Галицкой армии под командой Соломона Ляйнберга, храбро сражавшегося и с поляками, и с Красной армией[34]. Галицкая же армия, как, впрочем, и украинская при Скоропадском, погромами себя не запятнала.
В 1916 году правительство попыталось закрепить за евреями еще один облыжный навет — в истреблении ими запасов продовольствия в видах усиления дороговизны и подготовки революции! Мало им, гадам-шпионам, военных неудач русской армии на своей совести, так на ней же еще и тыловые фокусы — дороговизна, голод и грядущей бунт[35]. И первый погром с такой мотивацией случился уже в апреле 1916 года в... Красноярске![36]
Погромы периода Первой мировой, начавшись сразу же после ее начала, не прекратились по ее завершении, а плавно перетекли в еще более страшные погромы периоды Гражданской войны, причем их география после слома де-факто Черты оседлости обогатилась за счет и таких мест, как Тамбов, Козлов или Балашов[37].
Эти еврейские погромы с их многотысячными, как во времена хмельниччины и Колиивщины, жертвами стали для дореволюционного российского еврейства своеобразным волнорезом[38].
Одна часть, оставаясь в своих местечках, возле кладбищ с родительскими могилами, — чаяла не только поштучно преодолеть индивидуальные барьеры черты, но и разрушить ее саму, заставив царя и правительство отказаться от нее. Убеждаясь на каждом шагу в невосприимчивости к таким капризам, еврейская молодежь массово и истово шла в Революцию.
Другая часть российского еврейства — окончательно разуверившись в своей будущности в России, голосовала ногами — и устремилась в эмиграцию. За 1881-1914 годах из России выехало около 2 млн евреев, из них более 80% в США, а в Палестину, например, всего 2%1. На приблизительно 6 млн российских евреев, составлявших в этот период лишь около 4 % населения Российской империи, пришлось 44% всей эмиграции из России и до 70% всей еврейской иммиграции в США [39].
Семен Дубнов нашел для эмигрантов библейские аллегории:
Мы стоим на вулкане, который уже поглотил десятки тысяч еврейских жертв и кратер которого еще дымится... Люди охвачены великим смятением, они бегут вон из страны, где вся бездна мрака и гнили раскрылась, чтобы отравить свежие веянья свободы. Наибольшая масса беглецов направляется по старому пути из российского Египта, через пустыню Атлантического океана, в обетованную землю Америки, где можно тотчас получить свободу, а после тяжелой борьбы и кусок хлеба... И теперь, когда Россия, готовясь стать страною свободы, не перестает быть страною погромов, наш вечный странник идет туда же, за океан. Удержите ли вы его, скажете ли ему, чтобы он остановил свой стремительный исход из Египта (в 1905 г. эмиграция в Америку приняла огромные размеры), чтобы он ждал падения фараонов, гибели «черных сотен» в волнах Красного моря? Нет, вы этого не скажете мятущейся массе, преследуемой кровавым призраком погромов, вы не можете предсказать светлый безоблачный день после зари, взошедшей в кровавом тумане... Есть еще страна, родная страна предков, озаренная лучами нашей далекой национальной юности. Туда рвутся тоскующие сердца, но ноги не идут. Тоска еще не превратилась в напряженную волю, порыв сердца — в активную энергию масс. Совершится ли когда-нибудь это превращение, приведет ли к осуществлению грандиозной мечты сионизма? Увы, диаспора никогда не исчезнет, но осветить диаспору хотя бы небольшим факелом, зажженным на вершине Сиона, создать в исторической колыбели еврейства хотя бы небольшой национальный духовный центр — это уже задача великая[40].
Сами евреи-эмигранты мыслили, разумеется, не столь масштабными образами и категориями, а исходили из жизненных интересов и перспектив своей конкретной семьи или, чуть шире, мешпохи («большой семьи»).
И, как сказал мне один мудрый киевский еврей с равно широким и глубоким кругозором: уж коли евреям из Киева-Египта-Егупца уезжать, — то в девятьсот пятом!..