Немного о понятиях и о терминах.

Антисемитизм — это национально и эмоционально негативное отношение к евреям. Не обязательно ненависть и погромобесие, достаточно и зависти, неприязни или недоброжелательства.

Не в силах дифференцировать и различать внутриеврейскую структурность, — все эти подмножества верующих и секулярных, конфессиональных и этнических, ашкеназских и сефардских, горских и грузинских или бухарских, крещеных и марранов, — антисемитизм склонен не заморачиваться и адресован еврейству в целом, всей совокупности его различных подмножеств.

Впрочем, для «перекрестного опыления» и рутинного бытования антисемитизму много и не надо. Иной раз даже и евреи не нужны. Достаточно пары-тройки мифологем — о христопродавстве, об употреблении крови христианских младенцев, о недостаточной почтительности к пророку или о геноциде арабов-палестинцев.

Антисемитизм может быть государственным, корпоративным или индивидуальным (личным). И именно в соотношение этих разновидностей в каждой стране в определенное время и стоит вглядываться для характеристики эволюции антисемитизма в ней.

Россия, например, специфична тем, что в ней почти всегда преобладал антисемитизм государственный. Без него она прожила лишь полвека с небольшим — в 1917-1939 и в 1991-2022 годах он таковым не был.

Корпоративный антисемитизм, пожалуй, особенно пассионарен и опасен: его сочетание с «Отвернувшимся» в нужный момент государством, как в середине 1900-х гг., или просто со слабым, де-факто отсутствующим государством, как во время Гражданской войны, — важнейшая предпосылка переваливания на евреев всех бед и неудач власти и, как следствие, еврейских погромов. В стране, в которой не все хорошо, евреи могут еще очень даже пригодиться — в привычном качестве виноватых.

Личный же антисемитизм — хоть он и самый броский, креативный и пассионарный — все же самое меньшее из зол. Он по-своему неистребим, но в ситуации, когда государственный антисемитизм отставлен, как правило, ослабевает и он.

Антисемитизм — всегда дискриминация, но не обязательно геноцид, хоть он и важнейший его фактор. Всякий всплеск антисемитизма — индикатор социального неблагополучия в стране, и тем полезнее знать не только фактографию, но и предысторию вопроса (она же всегда история чьей-то болезни), дабы лучше понимать его природу и отдавать себе отчет в возможных проявлениях[8].

Война, по Карлу фон Клаузевицу, есть продолжение политики мирного времени, но иными, насильственными, средствами. Это вооруженный конфликт между государствами в лице их армий и флотов с целью оккупации территории противника и навязывания ему своей политической воли. Но, как сказал поэт:

Различным животным дают имена

По облику их и породе.

Гиену за то, что гиена она,

Гиеной прозвали в народе.

Так каждую вещь в обиходе своем

Назвали мы словом похожим.

Поэтому кошку мы кошкой зовем,

А кошкой собаку — не можем[9].

Поэтому называть войну не войной, а как-либо еще — любым паллиативным эвфемизмом — историку весьма затруднительно. Пакт Бриана — Келлога, или Парижский пакт, вступивший в силу 24 июля 1929 года, собственно, и указывал войне на дверь. Германию в Нюрнберге осудили в том числе за грубейшее нарушение пакта. Но ни одна из ратифицировавших его стран договор не денонсировала, хотя многие норовили собаку назвать кошкой.

Еврейский погром (погром) — погром, объектом которого являются евреи. Правильнее, наверно, было бы говорить «антиеврейский погром», но словоупотребления «еврейский погром» и, как его синоним, просто «погром» являются твердо устоявшимися.

История — условно застывший фактографический каркас динамического прошлого. За счет накопленного знания она инерционна, но и потенциально изменчива — благодаря открытиям или уточнениям в сфере ее эмпирики. Но это не постмодернистский диалог между неподвижным прошлым и интерпретирующей современностью, ежесекундно возобновляющейся и перманентно нуждающейся в концептуальном пересмотре[10]. География в таком случае есть пространственная структура этого каркаса[11].

Историомор[12] — это торжество политики, пропаганды и антиисторизма (беспамятства) над собственно историей, памятью и правдой. Его основные проявления — табуирование тем и источников («Не сметь!»), фальсификация и мифологизация эмпирики («В некотором царстве, в некотором государстве...») и отрицание, или релятивизация, установленной фактографии («Тень на плетень!»).

Понятия «в Украине» и «на Украине» — не альтернативные маркеры геополитических предпочтений, а тупо разные понятия: «в Украине» — указывает на принадлежность к украинской государственности, хотя бы и советской, «на Украине» — на принадлежность к украинскому историко-культурному ареалу.

Понятия «Холокост» и «Шоа» используются как синонимы. Это система физического — в идеале тотального — уничтожения немцами и их кол-лаборантами европейских евреев, включая евреев-военнопленных. Видовым понятием тут является этноцид, а родовым — геноцид, т. е. действия по физическому уничтожению какого-либо национального, этнического, расового или религиозного контингента.

Даты в тексте: начиная с 14 февраля 1918 года, — по григорианскому календарю (новый стиль), до этой даты — по юлианскому (старый стиль).

Павел Полян и Павел Нерлер — одно и то же лицо: Нерлер — литературный псевдоним Поляна.

Тексты надписей на памятных знаках в Бабьем Яру и, шире, в Киеве, как правило, сделаны на украинском языке: в книге они даются в переводе на русский, специально это не оговаривается.

В «Литературу» включены только те источники, ссылки на которые в тексте встречаются не менее двух раз. Ссылки на проект «Прожито» — по запросу «Бабий Яр» с указанием года[13].

Мета, ОУН и УПА признаны в РФ экстремистскими организациями.

Война серьезно затруднила работу над этой книгой, возможность проверить иные факты или тексты имеется не всегда. За любые указания на закравшиеся неточности буду признателен и благодарен.