Уже буквально через несколько дней после 22 июня 1941 года — в Паланге, Каунасе, Вильнюсе, Львове — от евреев-красноармейцев, жертв «Приказа о комиссарах», перейдут к первым собственно еврейским «экзекуциям» на гражданке и безо всякого приказа: трупы, пока их было немного, закапывали прямо на месте казни, иногда даже в городских садах. Уже в июле 1941 года вышли боевые приказы Гейдриха, легитимизировавшие будущие «акции» (т.е. массовые расстрелы) — с образованием гетто или без оного. Сами расстрелы, как и захоронения жертв, производились во рвах и оврагах близ самих этих мест (Понары, 9-й форт, Румбула, Бабий Яр, Змиёвская балка и т.д.). Гиммлеру, торившему свой путь к катастрофе по целине, летом 1941 года и в голову не могла прийти мысль о необходимости думать еще и о ликвидации самих трупов — вместо их депонирования в земле.
Преступный, но оттого тем более и уверенный в себе, озверевший от крови и трупного яда, наглеющий от все новых и новых побед, Третий рейх поначалу был не слишком озабочен заметанием следов своих преступлений: «А кто узнает?» «Война все спишет!» «Победителей не судят!» «Ну кто сейчас говорит об уничтожении армян?» — вот универсальные мантры триумфатора-подонка.
Даже грубые просчеты коллег из НКВД в Лемберге (Львове) и других местах, не успевших при отступлении не только уничтожить трупы своих жертв, но даже захоронить их, не толкали рейхсфюрера к этой мысли. Подтолкнуло же — контрнаступление Красной армии зимой 1941/1942 года под Москвой и особенно на юге, означавшее не только отдачу нескольких городов и провал блицкрига, но и конец мифа о непобедимости и о безгрешности немецкого оружия, а стало быть, и о его неподсудности никому и никогда.
Сообщения об эксгумациях в Керчи (Багеровский ров, 7000 трупов)[325] и в Ростове-на-Дону (2000 трупов)[326], да еще, как во втором случае, с называнием имен непосредственных палачей стали для РСХА истинным шоком. Реакцией на него стало своеобразное «Никогда больше!» в интерпретации Гиммлера — всё сделать для того, чтобы подобный провал больше не повторился.
Собственно, «Операция 1005» и есть то самое «всё»!
...Помните штандартенфюрера СС Пауля Блобеля — экс-архитектора и запойного алкоголика? 13 января 1942 года его сняли с должности командира айнзатцгруппы 4а[327]. В марте 1943 года, показывая Бабий Яр Альберту Харлю, эксперту гестапо по церковным делам, с какой-то извращенной гордостью он произнес: «Здесь лежат мои евреи»[328].
Блобель в это время был уже при новой должности и, главное, миссии.
В марте 1942 года его вызвал к себе начальник РСХА Р. Гейдрих и приказал заняться деятельностью поистине инфернальной — эксгумацией и кремацией трупов давно уже расстрелянных евреев. По-немецки это называлось Enterdung (русского аналога этому слову нет, но если буквально — что-то вроде «разземления» или «изземления» — «извлечения из земли»).
Вся акция получила кодовое название «Операция 1005»[329]. Технологически задача распадалась на стадии — восстановить на востоке места расстрела сотен тысяч евреев[330], эксгумировать трупы (точнее, останки), сжечь их, раздробить и размельчить не прогоревшие кости и, по возможности, избавиться и от пепла[331].
Иными словами, требовалось срочно и повсеместно «исправить» грубую логистическую ошибку, допущенную в 1941 и в начале 1942 года, и уничтожить материальные следы всех массовых экзекуций, где бы и как они ни происходили, хотя бы постфактум[332]. Вместе с тем и классика криминалистики: преступника неудержимо тянет к месту преступления!
Из-за затруднительности работы над заданием в зимнее и весеннее время и из-за покушения на Гейдриха и его смерти 4 июня 1942 года Блобель приступил к исполнению приказа только летом 1942 года. Весь остаток года он «трудился» на бывших польских землях, начав с могильников в лагерях смерти — Собиборе, Хелмно, Белжеце, Треблинке и Аушвице.
Узники соответствующих бригад, непосредственно занимавшиеся эксгумацией, назывались чаще всего «грубенкомандо», или «лайхенкоммандо» (от немецких Gruben и Leichen — «рвы», или «траншеи», и «трупы»). У последнего обозначения, несомненно, был прозрачный, но двойной смысл: трупы были объектом этой работы, но трупами, т.е. обреченными на смерть, были и ее субъекты. Существовала инструкция, предписывавшая как трупы и останки, так и самих рабочих называть «фигурами»[333]. Эсэсовцы сразу расширили область применения этого термина за счет этих живых полупокой-ников — рабочих-эксгуматоров[334].
Повсюду, покончив с трупами, кончали и с теми, кто их выкапывал и сжигал. Типологическим исключением был разве что Аушвиц, где «Операция 1005» была встроена в функционал еврейской зондеркоманды в зоне крематориев. Но вполне возможно, что массовая «ротация» этой команды в начале декабря 1942 года — не только реакция на попытку группового побега, но и дань этому негласному правилу.
Разумеется, Блобель искал технологический идеал для своей миссии. Но если мобильные газовые камеры были возможны и даже существовали, то крематории на колесах — нет. В Хелмно были опробованы фосфорные зажигательные бомбы, но огонь перекинулся аж на близлежащий лес. В итоге самым эффективным был признан способ гигантских костров-штабелей[335]: тела и дрова, слоями и в определенном порядке уложенные на железных решетках, покоящихся на рельсах. В ноябре 1942 года в Берлине, в РСХА, Блобель обобщил свой опыт и прочел лекцию для группы коллег и товарищей — тонких специалистов по окончательному решению еврейского вопроса.
В первой половине 1943 года «Операция 1005» переместилась в Вартегау и на оккупированные территории СССР: Львов, «9-й форт» в Каунасе, Малый Тростенец. На стыке июля — августа 1943 года Блобель со своим адъютантом (де-факто заместителем) Хардером прибыли в Киев. При поддержке бригадефюрера СС д-ра Макса Томаса, уполномоченного РСХА на Юге, сформировали в Киеве «зондеркоманду 1005» под началом штурмбаннфюрера СС Ганса Зонса. Зондеркоманду сразу же разбили на две части: подкоманду «1005а» под началом оберштурмфюрера СС Юлиуса Бауманна — для Киева и подкоманду «1005б» под началом хауптштурмфюрера СС Фрица Цитлофа — для остальных расстрельных площадок на Украине.
Для общего руководства всей акцией на южном участке фронта Томас предложил штурмбаннфюрера СС Зонса, отозвав его из Запорожья. Блобель ввел его в курс дела, особо подчеркнув секретность операции в целом и необходимость избавляться от членов рабочих команд после завершения работ. Личный состав самой «зондеркоманды 1005» формировался в контакте с генералом фон Бомардом, командиром местной полиции правопорядка, выделившим для этой команды около 60 человек.
Интересное ноу-хау исполнителей «Операции 1005» — так называемый «метеоключ», т.е. попытка приспособить погодные параметры для докладов в РСХА об эксгумации, маскируя их под своего рода дневник фенолога. Количество сожженных трупов или останков, например, — это высота облачности и т.д. Довольно неуклюже, но оригинально[336].
Непосредственно в Бабьем Яру работами командовал унтершарфюрер СС Генрих Тофайде[337]. Личный состав «зондеркоманды 1005а» — а это около 60-70 человек — был укомплектован исключительно высокоидейными чинами из состава СС (8-10 человек) и полевой жандармерии. Разместили их в приспособленном под казарму двухэтажном каменном здании бывшей администрации Еврейского кладбища наверху оврага, там же был и офис «зондеркоманды 1005».
Два контура охраны района работ — внутри оврага и по его краям, КПП на въезде в овраг, сторожевая будка с пулеметным гнездом напротив выходов из землянок (немцы называли их бункерами), по периметру ходили часовые с собаками. Количественная пропорция: один эсэсовец на пять-шесть «фигур», т.е. узников.
Сам по себе фронт работ в Бабьем Яру предполагал несколько фаз. Первая — как бы предварительная, инфраструктурная — началась в начале августа и продолжалась до 17 августа: строительство самого лагеря и установка по всему периметру оврага трехметровых маскировочных щитов. Окружающую территорию объявили запретной зоной и засадили деревьями, чтобы скрыть от любознательности советской авиации. Всей этой подготовкой занимались первая бригада — 100 мужчин и 13 женщин из Сырецкого лагеря — приведенная в овраг еще в начале августа: частично она была возвращена потом в Сырец.
Вторая — тоже подготовительная — фаза включала в себя поиск и обнаружение братских могил, а затем выкапывание трупов. В это время вовсю использовался одолженный у «Организации Тодт» экскаватор фирмы «По-лиг», вскрывавший в поисках могильников своего рода грунтовый саркофаг — верхний слой земли, достигавший в некоторых местах 4-5 метров (саперы из 6-й армии взрывчатки в свое время не пожалели).
Эта фаза началась 16-18 августа, а 25-27 августа уже приступили к третьей фазе — к собственно кремации. Ее элементами и были штабеля-костры, сложенные по самой передовой методике от Блобеля и Тофайде. На плане такой штабель — прямоугольник 5 на 10 м, иногда — квадрат со стороной около 10 м[338]. Фундаментом служила мозаика из мощных гранитных плит с разоренных еврейских могил, приволоченных с близрасположенного Лукьяновского еврейского кладбища. На плиты ставились рельсы, а на них литые чугунные решетки[339] — они же некогда ажурные оградки с могил все того же еврейского кладбища!
Надгробия и решетки оттаскивали в Бабий Яр — в тот его отрог, что упирался в склон под кладбищем, но самые тяжелые камни грузили на машину и через центральный кладбищенский вход (со стороны Репьяховского яра) везли через овражный КПП к будущим кострам[340]. Рациональные немцы первыми «разрабатывали» те могилы, подобраться к которым было проще. Поэтому, если не считать мест, где по краям кладбища были установлены гнезда немецких зениток, больше всего пострадали могилы вдоль центральной аллеи, проезжей для грузовиков, — там их попросту не осталось.
Мало было Гитлеру еврейской крови и плоти — так занадобились еще и еврейские трупы для ликвидации в огне и еврейские мацевы и могильные оградки — для строительства и эксплуатации штабелей-костров!
Это важная символическая деталь — манифестация наивысшей ступени оккупантского беспредела и неподсудности, а также очевидного возвращения понятия «вандализм» к своим историческим — германским — истокам.
...Но вернемся к кремации и ее технологии. На решетки из оград — слоями — укладывались трупы (или останки) и политые нефтью и керосином сосновые дрова (плахи) и хворост. Нижний слой — тот, где рельсы, — пустой: он отвечал за хорошую тягу. В каждом слое трупов — головами наружу — было примерно по 250, а самих слоев, постепенно, на конус сужающихся, могло быть от 10 до 20.
Общее количество трупов в одном штабеле колебалось в таком случае от 2,5 до 4 тысяч, а высота самих штабелей-костров составляла 2-2,5 метра, но могла доходить и до 3-3,5 метров. Для того чтобы взгромоздить трупы и дрова так высоко, возводились временные леса-сходни. Трупы, как выразился В. Кукля, «скирдовались» («Как скирдуют хлеб, точно так же мы и людей скирдовали»).
Всего же таких прогоревших штабелей, согласно Л. Островскому, было 25-30, а согласно Кукле, 70-80, т.е. зажигался как минимум один печной штабель в день. Факельщики поджигали нижний слой с разных сторон: первыми загорались волосы, и только потом занималась плоть. Штабель горел сутки или полторы, на его месте оставалась куча золы и пепла. Ее просеивали через сито и решето — искали золото и драгоценности[341]. Кстати, и перед закладкой в штабель трупам в челюсти заглядывали «дантисты»: нет ли золотых фикс?[342]
Но оставался не только пепел, но и не прогоревшие кости. Могли уцелеть, не поддавшись огню, головы, кисти рук или другие фрагменты, находившиеся с самого края штабелей[343]. Их нельзя было оставлять — улика! Их полагалось дробить и перемалывать — и, как правило, вручную, обыкновенными ступками-трамбовками — и все на тех же гранитных плитах с кладбища. Пепел и костную муку рассеивали прямо в яру.
...Когда первый штабель-костер был разожжен и из него повалил густой черный дым, сразу же приехала городская пожарная команда. Но ее попросили больше не беспокоиться и не беспокоить. Ночью облака отсвечивали заревами этих гигантских костров-печей.
Из оврага понесся невыносимо омерзительный, сладковатый трупный запах. Охранники из СД и сами не могли подолгу его выдерживать: они все время курили и пили шнапс. Если в обонятельном букете возникал римейк жареной отбивной, это значило, что огонь лизал не полуразложившиеся останки двухлетней давности, а «свежезабитую» плоть тех, кого немцы — живыми или мертвыми — привозили сюда, в Бабий Яр, из киевских тюрем. Трупы уже не бросали в ямы и рвы, а сразу же сжигали.
Впрочем, их по тюрьмам и не расстреливали тоже. В распоряжении киевской полиции и городской СД были газвагены, или душегубки. Полицейский водитель подвозил такой воронок с живыми еще смертниками до КПП в овраге и передавал руль и ключи зажигания офицеру из «1005а». Тот подгонял машину в глубь оврага, поближе к подготовляемому штабелю. Там останавливался, переключал выхлопную трубу газвагена на кузов, но двигатель не глушил; наоборот, ставил его на полную мощность. Минут 5-10 из кузова доносились душераздирающие звуки — убиваемые кричали, тарабанили по железу, а потом все стихало, и за 10-15 минут умирали практически все.
Тех живучих, кого не прикончил газ, поджидал огонь. Узники открывали кузов, вытаскивали трупы со всеми их выделениями и несли к штабелю. После чего тот же офицер отгонял душегубку на тот же КПП, где сидел и, заткнув нос, курил ее первый водитель.
Вторая, с литерой «б», подкоманда «Операции 1005» под началом Цитлофа была поменьше первой — около 40-50 человек. Она развернула свою деятельность в Днепропетровске и, вероятно, в Никополе. Но 5 сентября 1943 года ее возвратили в Киев и влили в ряды тех, кто занимался «изземлением» евреев в Бабьем Яру. Две команды при этом не перемешивались, а распределялись по днищу оврага, растянувшись примерно на 2,5 км.
Сама рабочая бригада «1005» в Бабьем Яру, хоть по своему функционалу и была классической Leichenkommando, называлась иначе: «Baustelle» (стройплощадка), или «Bau-Batallion» (строительный батальон). Жилой лагерь ее узников состоял из двух срубленных из бревен землянок, врытых поперек склона, и хозблока с кухней. Длина землянки — метров 15, высота — метра 4, нары в два ряда. Вход и выход — сквозь зарешеченную прутьями дверь с закрываемым снаружи большим примитивным замком, перед дверью — несколько крутых ступенек.
Начинали с сотни «фигур», затем, почти сразу, полторы или две сотни, но скоро вышли на численность в интервале от 320 до 350 человек. Торопились, считали дни!
Ядро команды составляли узники Сырецкого лагеря — функционального побратима концлагерей в Рейхе. Всех, кто стечением обстоятельств попал сюда 17-18 августа или позже, размещали в уже готовых землянках. Одна большая группа, в 80 человек, по сообщению Н. Панасика, прибыла в Сырец из Белой Церкви и, возможно, Полтавы: доставили с комфортом — на газвагене (sic!) как на транспортном средстве! Назавтра всю группу отвели из Сырца пешком в Бабий Яр, в лагерь «1005»[344].
О кормежке и гигиене. Утром и вечером — по неполному литру несладкого кофе, на обед — такой же литр баланды из нечищеной картошки, на ужин — просяной суп с «лушпайками» (отрубями), без сала, 250 грамм хлеба. Воды — никакой — ни питьевой, ни технической, так что узники не мыли даже руки — никогда, ни разу!
Но хуже всего приходилось их ногам. Первое, что происходило по прибытии в овраг, — узников заставляли разуться и расстаться со своими полными вшей ботинками (их сжигали). А взамен — кандалы на босу ногу!
И это не метафора! Каждого подводили к слесарю и стоявшему рядом с ним ведру с цепями. И каждому полагалась змейка в 60-70 см длины, состоящая из 22 звеньев-колец, скрепленных с примитивными железными хомутами на ногах, на какие обычно крепятся колодезные ведра[345]. Такая ножная «бижутерия» позволяла передвигаться в полшага и как-то работать, а вот сбежать, не расковавшись, уже не получится! Трижды в день охранники проверяли эти кандалы. Ноги же не мерзнут: август, тепло!
Руки были хотя и грязны, но все же свободны. Рукавицами их, разумеется, не обременяли. Зачем инвестировать в здоровье тех, кому и жить-то всего с пару недель!
Вот несколько ярких свидетельств с рабочих мест:
...Первая партия была раздета, остальные трупы были одеты. Детей там было очень много, больше четвертой части. Лежит, например, убитая мать и держит на руках ребенка, прижимает его к себе. И видно, что ребенок просто задохнулся под землею. Отдельно маленьких детей не было расстрелянных. Были убитые дети лет 10-12. Молодежи среди общего количества было примерно четверть. Вообще разобраться хорошо нельзя было, потому что трупы разложились. Трупы брали просто руками, помогали баграми и топорами (В. Кукля).
...Там нельзя было стоять на ногах, голова кружится от запаха, но их приходилось брать руками. Были кручья по полметра[346], ими били по голове, и кручок вонзался в голову, и вытаскивали труп и тащили на кучу. В помощь нам был прислан экскаватор, который брал кубометр земли, а потом расчищали вручную. Идешь по людям, встаешь на голову, волосы слезают, ноги проваливаются в грудь. Для того, чтобы быстро не умереть, каждый старался надеть на ноги что-нибудь. Я снял с трупа сапоги и туда всадил свои ноги и пошел. Таким образом мы откапывали трупы и складывали в штабеля на особых площадках (Н. Панасик).
...Однажды, когда мы вытаскивали трупы, произошло какое-то замешательство, подойти посмотреть было нельзя. Оказалось, что один из наших узников узнал свою жену и своих детей, которые были уже убиты в 1941 году. Он был еще не совсем уверен, пока детей не отделили от матери, а когда ее повернули лицом, он узнал шрам на ее шее, который у нее был после операции, перенесенной до войны. Когда вечером мы вернулись в землянку, он очень плакал и рассказывал, что жена и две девочки, 10 и 12 лет, не успели эвакуироваться и остались в Киеве. А сам он с первого дня пошел на фронт, попал в плен и очутился здесь. О судьбе своей семьи он ничего не знал. И вот произошла эта страшная встреча (Я. Капер).
СД обращалось со своими «фигурами» крайне жестоко, требуя от них только одно: работу! Перекуры не приветствовались, но и заболеть было никак нельзя: иначе — в «госпиталь», т. е. в горящий штабель: а коли помирать, то, перефразируя, — чем сегодня, так лучше завтра. Впрочем, и здорового убить ничего не стоило: из Сырецкого лагеря тотчас пригонят замену.
Такая занятость была, наверное, самой омерзительной работой на свете. Конкуренцию ей мог составить только функционал членов еврейских зондеркоманд в Аушвице и других лагерях смерти, вынужденных обслуживать весь тамошний конвейер массового отрешения от жизни, включая газовые камеры и крематории. Да и тамошнюю «Операцию 1005», впрочем, тоже!
Желание бежать прочь от столь атрактивного и комфортного рабочего места и от столь серьезного работодателя можно понять. Первый, кому это удалось, — причем в одиночку! — был советский военнопленный Федор Степанович Завертанный (1913-1988). Произошло это, по всей видимости, 26 августа.
Шофер по своей мирной профессии, он был приставлен к компрессору, по шлангам подававшему к штабелям солярку для сжигания тел. Был жаркий день, охранники с автоматами были в шортах или трусах. При приближении начальства на «Мерседесе» они стали судорожно одеваться.
Чем и воспользовался Завертанный, попросившись до ветра. Быстренько расковал себя железнодорожным костылем — и был таков... Два-три дня он скрывался в одном из склепов Лукьяновского кладбища, а потом ушел из Киева[347].
В газетах же было напечатано объявление:
К сведению населения!
26 августа 1943 года из киевской тюрьмы сбежал Завертанный (Завертай) Федор, рождения 1912 года, из села Бузовка на Белоцерковщине. По профессии — шофер. Внешность беглеца: рост 1,65 метра, худощавый, волосы черные, круглолицый, глаза темные. Одет в гимнастерку и ватные заношенные штаны, на голове фуражка, босой. Беглец был осужден за целый ряд тяжелых преступлений. Это грабитель и убийца, который причинил населению много горя.
10.000 рублей получит каждый, кто сообщит полиции о том, где он сейчас прячется. Денежное вознаграждение получит также и тот, кто сообщит, где видел этого преступника после побега. Фамилия того, кто сообщит о преступнике, будет сохранена в строжайшей тайне... Полиция безопасности[348].
За этот побег были расстреляны 12 узников и один или два недосмотревших за беглецом полицая-охранника[349].
Согласно Л. Островскому, в это же примерно время — в конце августа — готовился и групповой побег, но нашлись предатели, и побег не состоялся. Вторая попытка была конспиративнее и потому успешней.
Собственно, трупы в овраге практически «закончились» 28 сентября (sic!) 1943 года, т.е. прямо накануне двухлетия «Гросс-акции» 29-30 сентября 1941 года. Последним был вскрыт могильник останков пациентов Павловской психиатрической больницы.
В этот же день начали демонтировать маскировочные щиты и заложили последний штабель — всего на несколько сот трупов. Укладывая рельсы на плиты, узники отчетливо понимали, что этот штабель предназначался для них!
Более того: в этот же вечер приступили и к ликвидации. Добрая половина узников — около 150 человек[350], целая землянка, — были расстреляны возле этого последнего штабеля — порциями по 10-20 человек. А назавтра к прощальному костру должны были присоединиться и остальные...
Но расслабляться и праздновать столь радостное событие, как завершение миссии «1005» в Бабьем Яру, палачи начали уже в эту ночь. Находя это макаберным и забавным, они даже принесли своим завтрашним жертвам две кастрюли вкуснейшей вареной картошки: каково?!
Но всем этим они только помогли успеху побега обитателей второй — еще не ликвидированной — землянки. Впрочем, помогли и роскошный туман, опустившийся ночью в овраг, и заморосивший под утро дождь...
Но самое главное — было чему помогать! Во второй землянке была небольшая группа (Ершов, Стеюк, Давыдов, Кукля, Капер, Трубаков), которая уже давно готовилась к побегу, воспринимая его не как шанс, а как императив. Самый план держался в тайне до самого конца, иначе наверняка кто-нибудь да заложил бы, как уже было.
В план же входило вот что.
Первое — открыть наружный замок, для чего у трупов 1941 года были одолжены ключи от ненужных им больше квартир. Один из ключей (его нашел Будник) подошел к замку, в чем Кукля смог удостовериться еще 16 сентября.
Второе — расковаться, для чего были припасены два перочинных ножичка и большие ножницы, также позаимствованные у трупов и хранившиеся в песке под спальным местом Панасика[351].
Третье — всем выскочить прочь, броситься из настежь открытой двери-решетки — навстречу смерти или свободе — уж как кому повезет!
Четвертое: тем, кому повезет, кто уцелеет, — рассыпаться по оврагу, рассеяться по окрестностям! И, по возможности, собраться в лесу у Пущи-Водицы.
И, представьте, — план этот весь сработал, побег этот отчаянный — вопреки всему удался!!!
На то, чтобы открыть замок, у Кукли ушло два часа, считая от полуночи. Когда расковались все желающие (не более — sic! — 40 человек!), т.е. примерно в пол-четвертого (по другим данным — в 4:45), инициаторы распахнули рывком и настежь решетку и, по двое — по трое узники стали выскакивать из землянки.
Когда сверху, из караульного помещения и казармы, пошатываясь, стали вываливаться, трезвея, эсэсовцы, а в сырое небо полетели осветительные ракеты, беглецы уже разбежались, рассыпались по Бабьему Яру.
«Я бежал извилисто», — скажет о себе потом Владислав Кукля.
Охранники же охренели настолько, что пулемет на вышке застрочил не сразу, а, застрочив, довольно быстро израсходовал боезапас. То, что погибло от его пуль всего шесть человек[352], сомнительно, погибло больше, в том числе и один из главных организаторов побега — коммунист Федор Ершов. Убежало, избежало пуль и спаслось человек, наверное, 20-25.
И не надо называть то, что здесь произошло, побегом: побег здесь лишь часть целого, а само это целое — настоящее героическое восстание! Как всегда, безнадежное и отчаянное, но, вопреки всему, успешное и победительное! Слава восставшим!
Пятнадцать охранников из ночной смены были арестованы, допрошены и брошены в тюремные камеры на Короленко, 33. Мысленно они приготовились к собственному расстрелу (мыслишка о том, что они тоже носители страшной тайны, всегда лежала на донышке их сознания). Но через полторы недели их освободили и отправили догонять свою подкоманду в Белую Церковь и в Кривой Рог[353].
Точное число убежавших тогда обреченных в точности неизвестно, как неизвестно и то, кого из бежавших немцы схватили (задерживали, кстати, многих, но чаще всего их препровождали в полицию или даже швыряли в остарбайтерские эшелоны на запад, откуда беглецы бежали сызнова и уже запросто). Те, кто был из Полтавы или из Белой Церкви, вероятно, потянулись в свои края, залегли там в схронах и норах и больше уже не подавали голоса, в том числе и после освобождения Киева 6 ноября.
«Киевские» же после освобождения города вылезли из своих укрытий и голос подавали! Их допрашивали киевские следователи, интервьюировали московские журналисты, расспрашивали историки из Комиссии Минца, выслушивали судьи на процессах в Нюрнберге, Дармштадте и Штутгарте, некоторые написали воспоминания!
Из этих свидетельств известно около 30 персоналий — членов узнической «бригады 1005», включая и тех, кто — наверняка или предположительно — при побеге погиб.
Вот сохранившиеся имена и крупицы сведений о его героических участниках, а также других членах бригады.
Как видим, большинство мобилизовали в армию, и многие погибли на фронте (ценность их свидетельств родина явно недооценила!). Но погибли — пав за родину в бою, от рук вермахта, а не в Бабьем Яру, от рук СД!
Ефим Вилкис, стоя в ноябре 1943 года над Бабьим Яром, говорил корреспондентам о 12 известных ему спасшихся. На самом деле их было больше, но как минимум 12 из них — Берлянт, Будник, Вилкис, Давыдов, Долинер, Капер, Кукля, Матвеев, Островский, Панасик, Стеюк и Трубаков — оставили те или иные свидетельства о своем овражном опыте. Это допросы и расспросы, выполненные от лица Еврейского антифашистского комитета, ЧГК, НКВД Украины, Исторической комиссии АН СССР по составлению хроники Великой Отечественной войны, отдельных парторганов в Киеве.
Воспоминания двоих из них — Давида Будника и Якова Капера — стали ядром книги, в 1993 году опубликованной в немецком Констанце[354], а Зиновий Трубаков выпустил документальную повесть «Тайны Бабьего Яра» — сначала в 1994 году в Киеве, в журнале «Киев», а в 1997 году уже в Израиле, отдельной книгой[355].
29 февраля 1944 года в «Известиях» было опубликовано «Сообщение ЧГК о разрушениях и зверствах, совершенных немецко-фашистскими захватчиками в г. Киеве»[356], большой фрагмент которого был основан именно на их свидетельствах:
В 1943 году, чувствуя непрочность своего положения в Киеве, оккупанты, стремясь скрыть следы своих преступлений, раскапывали могилы своих жертв и сжигали их. Для работы по сжиганию трупов в Бабьем Яру немцы направляли заключенных из Сырецкого лагеря. Руководителями этих работ были офицер СС Топайде[357], сотрудники жандармерии Иоганн Меркель, Фохт и командир взвода СС Ревер.
Свидетели Л.К. Островский, С.Б. Берлянд, В.Ю. Давыдов, Я.А. Стеюк, И. М. Бродский, бежавшие от расстрела в Бабьем Яру 29 сентября 1943 года, показали: «В качестве военнопленных мы находились в Сырецком концлагере, на окраине Киева. 18 августа нас в количестве 100 человек направили в Бабий Яр. Там нас заковали в кандалы и заставили вырывать и сжигать трупы советских граждан, уничтоженных немцами. Немцы привезли туда с кладбища гранитные памятники и железные ограды. Из памятников мы делали площадки, на которые клали рельсы, на рельсы укладывали, как колосники, железные ограды. На железные ограды накладывали слой дров, а на дрова слой трупов, на трупы снова укладывали слой дров и поливали нефтью. С такой последовательностью трупы накладывались по несколько рядов и поджигались. В каждой такой печи помещалось до 2500-3000 трупов.
Немцы выделили специальные команды людей, которые снимали с трупов серьги, кольца, вытаскивали из челюстей золотые зубы. После того как все трупы сгорали, закладывались новые печи и т.д. Кости трамбовками разбивали на мелкие части. Пепел заставляли рассеивать по яру, чтобы не оставалось никаких следов. Так мы работали по 12-15 часов в сутки. Для ускорения работы немцы применили экскаватор. За время с 18 августа по день нашего побега — 29 сентября было сожжено примерно семьдесят тысяч трупов. Здесь же сжигались и вновь привозимые трупы мужчин, женщин и детей, убитых в газовых автомашинах».
По поручению Чрезвычайной Государственной Комиссии после освобождения Киева от немецко-фашистских захватчиков были произведены раскопки в местах массовых истреблений советских людей в Сырецком лагере, в Бабьем Яру, в Дарнице и других местах. В раскопках приняли участие немецкие военнопленные.
В «Сообщении» упоминаются 150 трупов, выкопанных уже немецкими военнопленными. Возможно, это и есть сотоварищи беглецов, та самая первая, уже расстрелянная, но еще не сожженная «землянка» в лагере 1005. Шокированные побегом немцы, похоже, были уже не в состоянии сами сжечь их трупы.
Да и стратегический смысл самого этого занятия утратился. Ведь публикация сообщения ЧГК 29 февраля 1944 года, когда войне оставалось еще долгих 15 месяцев, явилась новой и уже окончательной демаскировкой — и, соответственно, провалом — миссии «Операции 1005».
Впрочем, она обессмыслилась еще раньше — до мест массовых расстрелов в Ростове-на-Дону, Краснодаре, Кисловодске, Ессентуках, Минеральных Водах, Ворошиловске (Ставрополе), Таганроге и других городах «Операция 1005» и близко не дотянулась.