Период Хэйан (平安, переводится как «мир и спокойствие») получил свое название в честь города, который был столицей Японии с 794 по 1185 год (сейчас он является центральной частью Киото). Это эпоха благоденствия, эпоха расцвета аристократии. Богатые люди наслаждались роскошью великолепных дворцов и могли позволить себе любые удовольствия. О быте крестьян можно только догадываться, но одно ясно: жизнь простого человека никогда не была легкой. Едва ли обычный землепашец мог потратить свободное время на занятия творчеством или наслаждение предметами искусства. Аристократия, не знавшая тяжелого труда, писала стихи и нежные любовные послания (в аристократических кругах был распространен так называемый гостевой брак), покупала дорогие наряды и развлекала себя интеллектуальными занятиями.

Период Хэйан занимает важное место в истории японской литературы. Это время создания фундаментального произведения – «Повести о Гэндзи». Автором текста является умница и красавица своей эпохи – Мурасаки Сикибу. Она и Сэй Сёнагон были современницами, и достоверно известно, что недолюбливали друг друга.

Дневниковые записи этой эпохи – дзуйхицу – стали литературными памятниками (к ним также относятся «Записки у изголовья»). Сейчас мы бы назвали такой жанр свободной эссеистикой, в духе «Империи знаков» Ролана Барта или «Нагори» Рёко Сэкигути.

Аристократы эпохи Хэйан знали толк в развлечениях и изящных искусствах[37]. Красота человека в то время определялась не столько внешностью или сексуальностью, сколько остроумием, поэтическими предпочтениями и эмоциональным интеллектом (хотя некоторые части тела считались особенно притягательными, например задняя часть шеи, которая редко открывалась взгляду). Человек высокого вкуса должен был уметь расчувствоваться от наблюдения за опадающей листвой; отметить, как печален крик осенней птицы; восторженно ахнуть, увидев изысканный натюрморт, оставленный на столе. Внимательность, глубокое проникновение в суть вещей, эмоциональность и богатый словарный запас – вот что делает женщин эпохи Хэйан загадочными и привлекательными, а мужчин – утонченными и обаятельными.

Чувственность была главной чертой любого аристократа того времени. Чтобы лучше понимать, о чем я говорю, попробую привести пример.

Мы с подругой шли по заснеженной улице. Бушевала метель, лежали огромные сугробы. На этом белоснежном фоне голые черные деревья походили на росчерки туши на листе бумаги.

– Вон там, – моя спутница указывала на забор, – японская ветка.

Я бы не заметила эту деталь просто потому, что смотрела в другую сторону. Но светлую кирпичную стену здания за забором (само здание сливалось со снежной белизной) действительно обрамляла темная сосновая ветвь. Встретившись с препятствием в виде козырька крыши, ветвь отказалась расти вверх и изогнулась почти на девяносто градусов, обхватив внешний угол здания. Это создало интересную геометрическую форму, вызвавшую у меня ассоциацию и с бонсай, и с иероглифическим письмом. Я невольно вспомнила о том, что для бонсай лучше всего подходит сосна, особенно сорт «яцубуса», который имел темно-серый оттенок и напоминал мне случайно замеченное нами дерево…

Своей репликой подруга продемонстрировала высокую наблюдательность, глубину восприятия и чувственность. В средневековой Японии у нее было бы много поклонников и поклонниц.