Накануне роковой ночи, когда случилась та досадная авария, Виля сидела в прокуренной кофейне на верхнем этаже краснокирпичной башни, по слухам, возведенной жестоким отцом, вознамерившимся заключить туда дочь, дабы оградить ее от соблазнов этого мира. Разумеется, безуспешно. Такого рода благие родительские намерения успешными не бывают. Неразумное юное создание не то село на иглу, не то забеременело, не то удрало по водосточной трубе и присоединилось к группе совершенно ничтожного, как ясно по прошествии лет, вокально-инструментального ансамбля, и уж тогда забеременело и село на иглу. Какие бы ни ходили городские легенды – Виля подозревала, их распространяет хозяин кофейни, старый Фердинанд, чтобы привлечь клиентов в далеко не преуспевающее заведение – какие бы ни ходили легенды, место было уютным. Самое живописное здание города, поглядеть снаружи – в любое время года точно пряничная открытка. А внутри – спокойный и уютный уголок, лучшее, на что Виля могла рассчитывать, вознамерившись записать пережитое в дни безумной молодости, прежде чем низвергнуться в пустыню беспамятства и последнее ожидавшее ее путешествие. Нужно признать, Виля была слишком стара, чтобы, как бывало, пускаться в реальные бесшабашные приключения на различных языках и континентах. Ее биологический возраст установить невозможно, документы погребены в метрических книгах и архивах сыскной полиции. А что делать, если юные девушки разбежались и не являются на опознание лиц на предварительном следствии и собеседования на выбор главного персонажа.

Сидя за давно опустевшей чашкой кофе, Виля по старинке барабанила по клавишам лаптопа, без сюжета и плана, без закачки в облако, записывая, что придет в голову, что вытянет кривая нить памяти. Она написала уже об изготовлении астролябий, измеряющих небо, и калейдоскопов, умножающих сущности, о почитании бессловесных, об источниках истины, о лиственном, хвойном и кактусовидном древе познания и о семнадцати способах запекания крокодильих яиц в песке без использования микроволновки и с согласия крокодилоносителя.

Бой часов вывел ее из творческой лихорадки. Часы пробили двенадцать раз, отдышались и пошли на вторую дюжину, следуя новомодному двадцатичетырехричному циферблату. Виля взглянула в сторону высокой пирамиды засохшего крема, когда-то давно намеревавшейся стать свадебным тортом, но застрявшей на каминной полке до сталактитовой прочности. Сначала в сладком гиганте поселились мыши, затем стала прилетать сова, затем птица соорудила гнездо и вывела трех птенцов, один из которых оказался кукушкой, расправился с совятами и прогнал убитую горем мать, а сам остался хоть и не мышей ловить, но выскакивать из окаменелого лакомства, отбивая ход времени. И уже затем Фердинанд вставил в основание засохшей сахарной пирамиды циферблат, откалиброванный по столице Ост-Индии.

Дневная бариста, блондинка с белом платьице, с усталым взглядом прозрачных глаз и чем-то вроде колючего кокошника на голове, уже ушла, сменившись другой, восточного вида густобровой красавицей в черных кружевах до кончиков пальцев. На вывеске кафе было сказано, что оно работает до последнего посетителя, что означало, закрывалось на тройку часов между волком и курицей, или вовсе не закрывалось ни днем, ни ночью. Менялись только разные, как родные сестры, бариста. Виля опрокинула в себя последнюю мелкую кофейную гущу со дна. Много часов назад она заказала самый лучший кофе, надеясь, что одна чашка в течение дня поможет ей сохранить творческую активность и умилостивит Фердинанда. Идти ей было некуда, ожидать нечего, только вспоминать и записывать воспоминания.

Пока, мешая ей сосредоточиться, тарахтела кукушка в часах, Виля отправила файл на печать и выглянула за занавеску. Уютно зажужжал портативный принтер, располагавшийся тут же, на столе. Она засиделась за лаптопом слишком долго, не замечая, что творится вокруг. За окном разгулялся дождь, переливаясь внутрь через кисейную занавеску. Тучи задевали верхушки деревьев, вздымаемых шквальным ветром, швыряли в окна клочья льда и снега. Вода перехлестывала через подоконник, осыпала брызгами стол. Вилины ноги уходили в топкую грязь, одежда промокла до шерстяного, мягкой ламы, белья. Свет погас, и Виля оказалась в темноте, сотрясаемая неровной дрожью, или это стены башни сотрясались залпами грома и оплеухами бури. Она невольно обхватила голову руками. Через минуту чернобровая бариста принесла свечу и, сложив ладони лодочкой, подожгла фитиль. Гром ударил так, что у Вили заложило уши. Электричество подняло ее волосы вокруг головы, плащ стучал по спине, искры змеились между кончиками пальцев. Через десяток трудных шагов она приблизилась к стене из острых чешуек, сверкавших в неровном свете свечи. Верхний край стены терялся во тьме, полыхающей хвостатыми молниями и залитой потоками воды. Вилино сердце звенело монотонным, медленным, медным колоколом вслед за боем часов. Буря толкала ее, молнии гнали ее, вращение звезд вело ее. Виля подняла глаза вверх и затрепетала, увидев россыпь пылающих звезд в разъяснившейся пропасти неба. Она опустилась в предел сходящейся перспективы, в гиблую вязкую топь. Ледяная вода поднималась от пола, заливала колени, пока не перелилась через верх стены и потекла по чешуйкам. По поверхности мутной холодной жижи плыли листы бумаги.

– Недостоверные постмортем ощущения. По счастью, не войдут в ее книгу, – заметила бариста с узко разрезанными глазами, обведенными фиолетовым карандашом. Прямые обязанности она выполнила: закрыла Виле глаза и вызвала санитаров. Тонкой рукой в ажурных черных перчатках она подхватила распечатку с расплывшимися строками с поверхности грязной воды. – Что здесь рассмотришь? Ничего не осталось. Ничего не вернуть. Лаптоп сгорел в коротком замыкании, файлы пропали, только несколько листов с еле различимыми записями. Одна страница, несколько строк… Что за история на них записана? Воспоминание времен ее молодости? Несбывшаяся фантазия?

Чернокружевная бариста, вздохнув, поднесла листок к глазам и начала читать:

– В день катастрофы, как и все двое суток до нее, Агнес торчала в студии звукозаписи. Вообще-то Агнес училась в университете и изучала, кажется, математику, но забросила огненные эмпиреи науки ради всякой ерунды, категорически неодобряемой родителями. В целом она уважала предков и с пониманием относилась к их поучениям. Но не сейчас, когда ей представилась возможность провести три дня в студии. Последняя возможность, как она прекрасно осознавала, перед тем как отец ограничит свободу ее передвижений, как он уже ограничил свободу ее младшей сестры. И пусть громким словом «студия» здесь называли каморку в доме пионеров, и то разве что счастливчики, получившие доступ к списанному профессиональному магнитофону, на котором переписывались на кассеты записи радиотрансляций западных супергрупп, процесс, легальный исключительно в пределах одной отдельно взятой страны. Это была студия звукозаписи! Тут вечно ошивались юные рокеры в окружении очарованных дев, еще более юных, чем музыканты, в упоении слушающие какофонию звуков из‑за хилых стен. Рокеры втайне ожидали мига, когда они смогут записывать собственные творения, нужно ли говорить, вторичные и третичные по отношению к тем же суперстарам. Агнес бежала в дом пионеров при всякой возможности и невозможности. В отличие от своей младшей сестры, она не была по-кошачьи влюблена в обернутого в змеиную кожу гитариста, но сочиняла песни. Как она оказалась среди счастливцев, которых пригласили к святилищу, она и сама не понимала. Возможно, дело было в отопительном сезоне: в слякотную полуосень принцы котельных погружались в ежедневный труд по обогреву многоквартирных домов и с утра до вечера швыряли уголь в огнедышащие чугунные печи, не выползая наружу, в творческую активность.

Как бы то ни было, она вытянула счастливый билет, ее позвали, и Агнес по полной использовала предоставленные ей студийные часы. Она собралась записать не одну песню, но альбом, целых двенадцать треков на двух сторонах шестидесятиминутной кассеты. У нее мало времени, но она соберется и запишет его, все сочиненные ею творения. Там будет про бурную ночь, про запутанное сновидение, про храм солнца и город руин, про сад оживающих статуй, настигающих негодяя, нарушившего их покой. Там будут тени в огне, представляющиеся людьми. Там будет гора, возвышающаяся до небес. Там будет вода, из которой поднимается в небо рука со сверкающим золотым мечом, там будет озеро, в котором утонет солнце, там будет огненная река, впадающая в океан, и огненный лук со стрелами. Там будет сестра, которая ткет ковер, когда город захватит чума, и сестра, которая распускает нити, и рисунки на ковре, юноша, пронзенный стрелами, истекающий кровью, сходящий во мрак, устье всех рек и жерло бездонной пропасти. Там будет холод луны над растянувшимся на века падением в жерло вулкана. Там будут ветры, бушующие над землей, ветры, что чистят землю, что кружат землю, там будет вращение солнца и звезд над стертой землей.

У Агнес много идей. Она выдыхает, вытирает пот со лба. Звукоизоляция здесь не очень. Бой часов на старинной башне через площадь проникает сквозь хлипкие стены новостроя дворца пионеров. В комнату заглядывает вахтерша. Агнес отмечает, как долго она пробыла здесь. За время, пока она записывала последнюю песню, прежняя тетка, кореянка в парадном черном костюме с орденом на отвороте пиджака, сменилась худой как доска дылдой в красном, в цвет знамени, платье от подбородка до каблуков. Она едва не метет подолом грязный линолеум. Среди гостей студии бытует небезосновательное подозрение, что все три тетки, сменяющие друг друга за окошком у двери, исполняют также обязанности кураторов от горсовета, комитета партии, комсомола и вечно ползущей конторы. Это неотменяемое условие существования рок-клуба, студии звукозаписи, вообще говоря, любой молодежной компании, вздумавшей высказываться от собственного лица.

– Все сидишь тут, орешь, оглохнуть можно, – говорит вахтерша, поправляя густой шиньон. – Передохни пока. Куранты зарядили минут на двадцать.

– Да ладно, классный звуковой эффект.

Вахтерша была в принципе нормальной бабой, по-своему опекала ребят, даже угощала их домашними пирожками. Агнес подозревает, после отправления донесений по службе она втайне сохраняет их записи. Вряд ли она любит рок-музыку. Скорее – собирается загнать кассеты на Запад, многие теперь смотрят в ту сторону в целях личного обогащения, и кураторы от органов первые среди них.

Что до отчетов, что ж, работа такая. Не эти в целом неплохие тетки, так какие другие. Совсем без стукачей студия в любом случае бы не осталась. И пусть их. У стукачей – своя скучная работа. А у ребят – призвание петь. Зачастую при отсутствии музыкального и технического образования. И если без первого еще можно было обойтись, талант там, или искренность, или стиль панк такой, переживем, то последнее просто необходимо, когда подключаешь оголенные провода в самодельные устройства. Впрочем, те из ребят, кто в технике разбирался, использовали свои знания для подрыва общественного строя не только в культурном, но и в прямом, физико-химическом смысле.

Потому Агнес не слишком удивилась, на исходе третьего дня звукозаписи ощутив тепло под подошвами. Пол тлел. Возможно – из‑за дурной проводки или что-то пошло не так с подготовленными к подрыву петардами и химикатами. Но она останавливаться не собиралась! Ей дали три дня на запись, идет последний день, а у нее еще столько не сделано. Она использует свои часы на полную, до последней минуты, пусть это будет ее последняя минута, она будет записывать песни.

Неразличимый гул голосов доносился из‑за стены, из-под земли, они звали ее, призывали ее, задыхающуюся в чаду. Город сгорал в огне, ночь верещала смертным рыданием. Агнес обхватила голову, продолжая кричать в микрофон о ветре, обрушивающем колонну небес, о словах горячее лавы, о горе из драгоценных камней, о семи горах, трех из гранатов, трех из сапфиров, и в центре – из лапис-лазури. Сквозь кашель и слезы она кричала о звездах, горящих, как алмазные горы, вращающиеся в вечном танце.

– По сути, она могла бы стать основоположницей хэви-металла, – заключила женщина в красном, снимая наушники, – даже хэви-опера-металла. Жаль, не удалось спасти. Ни ее, ни записи песен.

Женщина в красном закрыла журнал сообщений и поправила высокий шиньон. В архиве останется только это краткое сообщение. Кассету она опустила в узкий потайной кармашек казавшегося облегающим платья. Никто не будет смотреть на нее, никто не станет проверять ее на выходе, но привычка сильней аргументов разума. Ей самой жаль, что лента с записью пострадала необратимо, и все, что можно расслышать, – одна только баллада о последнем дне бедной художницы, зимующей в избе в еловом лесу. Да и та со временем осыпалась с магнитной ленты и навсегда исчезла.

– О чем была эта песня? Как тебе рассказать? – вздыхает женщина в красном. – Как пересказать песню? Да разве я уже помню! Девочка моя, представь себе двор, занесенный снегом, и два деревянных дома, торцом к торцу. Один, обитый красной вагонкой, заколочен на зиму, а в другом доме в окне горит свет. Снаружи низкое небо, мороз, вершины елок царапают облака, а в доме – белые стены, дощатый пол и мебель из дерева. Вдоль стен – стаканы с карандашами, в чулане – безумный набор красок и кисточек, в зале – стол для письма, пуфики и небольшая библиотека со случайным набором книг, то альбом фотографий, то комиксы, то стихи. На самом деле – совсем не случайным, это все книги авторства гостей художественной резиденции, теперь почти опустевшей, в это время года так далеко на север, едва ли не за полярный круг, и художники не поедут, только самые отчаянные или доведенные до отчаяния, как Беатрис. Ей было некуда деться в этом месяце, и она отправилась в арт-резиденцию на краю света. Лучшее, на что она могла рассчитывать в свои годы. Тем более не полы драить и попы мыть старикам, но рисовать от души. Было суперблагородно со стороны сотрудников резиденции пригласить ее и ничего не ждать в ответ. Возможно, им просто надо было, чтобы в доме сохранялось тепло. Или чтобы фонды текли круглый год. Они сказали, что понимают творческий процесс и не станут ее контролировать. Приезжали раз в неделю, по одной, то красная шапочка, как ее назвала про себя Беатрис, то бледная красавица в чем-то вроде колючей диадемы на блеклых волосах. Они исправно привозили ей еду, всякие домашние вещи, новые краски вдобавок к уже имеющимся. Беатрис была счастлива. В одиночестве, без чужих и знакомых людей, без дочери и без матери, без разговоров и муторных домашних и рабочих обязанностей, дело у нее пошло, как не шло годами. Она писала с утра до вечера, изводя по холсту в день. На другой день, рассматривая с утра пораньше, что нарисовала накануне, она без сожаления замазывала картину белилами, оставляла сохнуть до завтра, и принималась за забеленный накануне холст. Она перепачкивала краской руки, лицо, волосы, даже голени и ступни, и по вечерам, прежде чем сесть за ужин – она ничего не готовила, только открывала банки – селедка, оливки, томаты, черный хлеб… прежде чем сесть за стол, она долго отмывала краску с рук и волос, скребла кожу ногтями, потом вычищала ногти и смазывала кожу кремом. После ужина она плотно задергивала занавески – понятно, вокруг никого на километры черного леса, но не хотелось бы, чтобы эти никто заглядывали из темноты. Беатрис проваливалась в мягкую постель и засыпала без снов, чтобы утром вскочить за мольберт, рисовать, рисовать, рисовать, как проклятая.

Если бы кто вознамерился определить ее стиль, боюсь, ее работы отнесли бы к наивному, или примитивному, искусству. Но она работала исступленно, без оглядки на критиков, каждый день, изо дня в день… Ее картины были красивы пошловатой, открыточной красотой. Три стакана вина на деревянном столе, глубокая вишневая тень, приоткрытая дверь, треугольник света на холодном полу, девочка в белом фартуке с букетом высоких цветов, львы и тигры среди зеленых кустов, восторженные лица девиц, в экстазе глядящих навстречу взгляду художника, сейчас в обморок грохнутся от восторга, младенец на руках у старухи, ветки сирени за деревянной рамой окна, фонтан в круглой гипсовой чаше на городской площади, а за ним – кирпичная башня, и женщина смотрит в окно… Ну и совсем кич – рассвет горит за холодными скалами, лунная дорога между деревьями, спутанные колючие ветки, отпечатки босых ног в снегу и девушка, распростертая в глубоком сугробе, светлые волосы схвачены льдом… Выписано, забелено, холст высох и заполнен по новой.

Когда приехала сотрудница резиденции, Беатрис лежала бездыханной на полу рядом с напольными часами, выбившими весь завод, и тремя мольбертами, белые холсты на двух и почти завершенная картина на третьем. Полиция закрыла дело, установив отравление свинцовыми красками. Резиденцию, и так дышащую на ладан, опечатали и прикрыли. Сотрудницы уволились, разъехались кто куда. Последнюю нарисованную Беатрис картину, единственную, что она не успела замазать белилами, краснокирпичная башня на площади, арочное окно под вывеской «кофе чай шоколад» и усталое женское лицо выглядывает из‑за занавески, сначала забрали в вещественные доказательства. Но когда художественная экспертиза установила – ничего ценного, просто большая открытка, никто не огорчился, что холст пропал. Вероятно, одна из сотрудниц забрала картину себе.