Три стопки бумаги, которые она привезла на остров, – в них было все дело. Три увесистые стопки бумаги по пятьсот листов в каждой. Хватило бы написать три статьи, из которых выросла бы диссертация, из которой получилась бы мудреная книга. Теперь вся эта бумага служит троном коту, наблюдающему свысока, как она вязнет в капканах интернета.

Рыжий кот, пушистый и толстолапый, с острыми рысьими ушами. В коте она была уверена. В нем одном. Не потому, чтобы она разочаровалась в людях, или там в мужчинах. Просто на другой стороне Земли идет война, горят села, кипят озера, взрываются мосты, трепещут кусты. Или не идет, тяжело сказать. В интернете пишут разное. Не то яйцеголовые бьют перворожденных, не то ногожопые – рукокрылых, не то сухостойные – скорострельных, и так преуспели, что разбили уже и Дрезден, и Нагасаки, взяли Константинополь, сожгли Китеж и затопили Кремль. Или нет никакой войны, одни только разговоры о ней, чтобы спровоцировать безудержный рост панического потребления. Или мира уже никакого не осталось, сгорел в студеной термоядерной ненависти и окоченел плазменной зимой.

Весь – за исключением южного острова, населенного змеями и пауками. А также неразговорчивыми аборигенами, еще меньше интересующимися проблемами внешних территорий, чем Марина, прибывшая сюда по научной надобности, записывать легенды и гимны упомянутых аборигенов. Для того она и привезла на остров три стопки бумаги, составлявшие практически весь ее багаж.

Поначалу местные приняли ее хорошо, даже восторженно. Накрыли стол на веранде – хрусткая скатерть, изысканный дымчатый хрусталь, вазы диковинных фруктов, разнообразные благоуханные закуски и основное блюдо: дракон, опирающийся на поверженного льва. Марина отщипнула кусочек от передней, неопорной лапы дракона. На вкус он был как курица, только жестче и волокнистее. Должно быть, петух. Хотелось верить, что петух. Льва она пробовать не стала, кролик, вероятно, но лучше не проверять.

Ее приняли. Все прошло даже проще, чем она ожидала, по-джентльменски с их стороны, по-ледиевски – с ее. Должно быть, они все знали о ней и так, без бумажной волокиты, без этих документов и протоколов, заявок и грантов, просто понимали, что происходит. Ее это не то чтобы настораживало, разве что чуточку ужасало, учитывая абсолютность их власти, в которую она предавала себя здесь, на острове. Но иного выхода у нее не было, она приехала, как была, захватив только три стопки бумаги.

С другой стороны, приняв ее без документов, они сами оказывались в уязвимом положении, и тем самым у нее образовывалась толика свободы воли, которой она собиралась воспользоваться до последнего предела. Впрочем, пределы были невелики, выбирать она могла, по сути, из двух возможностей: писать или не писать. Она должна была писать, чтобы когда-нибудь уплыть с острова.

Однако по основной задаче ей ничего сделать не удавалось. То ли она недостаточно погрузилась в исследование, то ли аборигены оказались не расположены делиться своими историями, но ни одной легенды она так и не записала. Не только не записала, но и не услышала. И не только не услышала диковинных историй, но и не увидела на острове ни одного живого аборигена. Мертвого, к слову, тоже. Ей даже не удалось выяснить, чем они занимаются. То ли охотой и добиванием, то ли земледелием и животворением, то ли еще какой неведомой ерундой, от которой их лица приобретают обветренные, смуглые и мужественные черты.

Она предполагала, что они были великанами и жили в непролазном лесу, куда она опасалась заходить из боязни змей и пауков. Этот лес именовался «кустами» на ядовито-зеленых табличках, расставленных вокруг дома, чтобы предупредить ее об опасности. А Марине приходилось задирать голову, чтобы увидеть переплетение веток над стволами. По счастью, змей и пауков она тоже не видела, одну только густую вечернюю паутину, развешанную поперек дорожек, словно небрежные новогодние декорации, так неуместные посреди вечного лета.

Она будет писать. Она обязательно все запишет, на всех трех пачках бумаги. Все необходимое. Только не то, что творится вокруг. Во-первых, здесь ничего не происходит, утро, вечер, шум за домом, шорох в траве, банально. Записывать не настоящее, но прошлое? Вспоминать прошедшие дни, из щемящей тоски по исчезнувшему возрождать его в памяти, гальванизировать на письме? Ну нет. Нет у нее никакой ностальгии, да и надежды возродить прошлое нет и быть не может.

А во-вторых, кто прочтет ее записи? Гигантские аборигены, лучше нее знающие, что здесь происходит? Последние солдаты неизвестно чьей армии? Им это к чему? Или чудом спасшиеся беглецы вселенского катаклизма, дрейфующие на плоту посреди океана? Они, может быть, надеялись обрести глоток пресной воды или спасительную весть, а тут она с рассказом о закатах и шорохах в кустах. Нет, нет и нет. Только асемическое письмо, только несуществующий язык. Как узоры майя, как кодекс Серафини, как линейное письмо А, чтобы никто не прочел. Пусть несчастные ученые будущего поломают головы, им полезно, отвлекутся на некоторое время от рухнувшего неба и треснувшей земли.

Она будет вкладывать письма в бутылки от имбирного пива и законопачивать воском. У нее достаточно свечей для освещения комнаты в темное время суток, как и бутылок имбирного пива, ежеутренне доставляемых неведомой рукой к порогу дома вместе с завтраком и ежедневной канистрой питьевой воды. Она будет вкладывать рукописи в пустые бутылки, один лист в одну бутылку в один день. Пятьсот листов умножить на три стопки, разделить на триста шестьдесят дней, вычесть несколько дней в году на усталость, лень, тоску, болезни и праздники, за пять лет управится. Только не повторяться в рисунках, а то соберут тридцать тысяч записей и расшифруют. Вообразят, что расшифровали, припишут сумасшедший смысл, которого она в них не вкладывала, придумают о ней что-то такое, о чем она и помыслить не может, комплексы, травмы, амбиции, как еще будут ее понимать, какие вычислять интенции автора постапокалиптического мира? Не будет никакого постапокалиптического мира, а она не напишет тридцать тысяч листов, необходимых для декодирования, она напишет полторы тысячи листов, и никто их никогда не прочтет.

Разумеется, она может писать и больше одного письма в день. С каждым днем ее мастерство будет расти, и она станет писать все больше и больше: одно письмо в первый день, два во второй, три – в третий, четыре – в четвертый, все больше, и больше, и больше, и больше, управится с делом за месяц с небольшим! Если только не слетит с катушек, не сползет с нарезки, не рухнет с дуба. И бутылок столько у нее нет. Во всем необходима умеренность – она станет писать и закладывать в бутылку одно письмо бумаги в день.

Марина, подставив лицо нежным утренним лучам, сидела на веранде за завтраком, доставленным к ее порогу заботливыми хозяевами. Она могла, разумеется, полагать, что завтраки приносит всемогущий тайный влюбленный, утративший лицо по наговору матери, завидующей ее цветущей молодости. Однажды, когда у нее на подносе оказался букет мелких цветов неприятного рдяного цвета, она так и решила, и стала класть рядом с кроватью крупный булыжник, на ночь загораживать дверь комодом и разбрасывать по подоконнику осколки пивных бутылок. Едва солнечные лучи будили ее, она аккуратно сметала осколки в мусорный пакет и перед тем, как отправиться в душ, выставляла его за окно. Невидимый кормилец исправно забирал мусор, когда приносил завтрак.

Когда в комнату проникал аромат свежесваренного кофе, Марина оттаскивала комод от двери и выходила навстречу утренним лучам. В лесу щебетали птицы, луг колыхался под дыханием ветерка или оттого, что по земле ползли сонмы ящериц, змей и пауков. Первым делом Марина кормила изнывающего от ночных лишений кота, немедленно после завтрака тигром исчезающего в дремучей траве.

Марина завтракала сама и садилась за работу, одно письмо в день, каждый день. Она нумеровала письма, проставляя в верхнем правом углу числа, записанные в ее собственной, самолично ею придуманной системе счисления, которая основывалась на определяемом общей физиологией числе десять, а также на произвольном числе семнадцать.

Но сначала завтрак. Марина усаживалась на раскачивающуюся скамейку садовых качелей и, твердо удерживая в руке с оттопыренным мизинцем чашку кофе, выпивала целый кофейник, заедая блаженный напиток круассанами, сэндвичами с мармеладом, печеньем с вареньем и ананасами с рябчиками. Удивительно безвкусные были рябчики, мелкие и костистые, с недовыдерганной шерстью и колючей ломкой чешуей.

Марина хотела пожаловаться на них невидимому кормильцу, но не умела к нему, к ней, к ним обращаться.

Ананасы, впрочем, были ей по вкусу – сладкие и сочные, с едва ощутимыми на вкус косточками. Она высушивала полупрозрачные семечки и выкладывала из них мандалы на полу веранды. Ее нравилось смотреть на них на закате. К следующему утру ее картины исчезали: не то ветер сдувал, не то забирали благодарные хозяева. В такое утро на подносе оказывался какой-нибудь милый пустячок: алмазная пирамидка, жемчужное ожерелье или фиолетовый с искрами опал размером с лебединое яйцо. Марина улыбалась, забирая подарок. Да, орнамент им понравился.

Она думала составить каталог этих сувениров, описывать свои произведения и анализировать быт на острове, хотя бы культурные пристрастия аборигенов, исходя из их подарочных наборов. Однако химической лаборатории у нее не было, а мандалы удавалось собрать только раз от разу, так что обратные дары аборигенов были редки и не поддавались каталогизации.

Вообще говоря, эти камешки и пирамидки могли быть и природными объектами, случайно найденными местными жителями. Или ветер приносил на веранду странные предметы, вместе с обычными фруктами и кофейниками, и вдобавок забирал и разбивал посуду. В общем, исходя из обнаруженных артефактов, Марина как добросовестный исследователь категорически не могла составить хоть какое-либо заключение о характере и свойствах субъектов ее исследования. И она оставила беспочвенные предположения и сфокусировалась на своем асемическом письме.

Работала она за столом у окна. Окунала острозаточенное перо в собственноручно приготовленную тушь и старательно заполняла листы иерограммами, гетерографами и прочими почеркушками. Сначала, на первой сотне страниц, она поминутно останавливалась и выглядывала во двор, переживая, как там кот. Но животное отсутствовало день и возвращалось вечером с точностью заведенного будильника. Спустя минуту после звяканья подноса с ужином, таинственным способом доставленного к двери, животное невнятным мявом оповещало Марину о себе. Мяукать громче ему обыкновенно мешала полузадушенная ящерица, или мышь, или склизкая жаба, свисающая из пасти и вяло волочащая конечности по земле. Пару раз кот приносил мелкие крапчатые яйца, и Марина давила их, не дожидаясь, когда вылупятся неведомые твари.

– Как только тебе не противно брать в рот такую гадость, – усовещала она зверя.

Но кот только требовательно смотрел на нее, требуя ужин, раз уж отобрала добычу. Марина сметала полутрупик с веранды, и тот ковылял прочь, или валился в траву, постепенно приходя в себя и набираясь сил, чтобы уползти. Или так и оставался лежать, пока муравьи и свежая трава не скрывали его. Это было негигиенично и могло привлечь змей и пауков, и однажды, после написания круглым счетом двести восемьдесят девятого письма, Марина собралась и выдрала всю траву и мелкие кусты в радиусе десяти метров от дома. В самом деле кусты, не гигантские пихты и эвкалипты, возвышающиеся вдалеке. Кот внимательно следил за ее действиями и, кажется, одобрял внезапное окультуривание территории.

Трава вокруг дома была густая и сильная, а местами и колючая, хоть и выросла на сухой глине и песке поверх слежавшегося в камень песчаника. На голом песке змеи, разумеется, тоже могли завестись, но по крайней мере их будет легко заметить, решила Марина и с тех пор поддерживала участок в идеальном порядке, ежедневно обходя то, что считала своими владениями, на предмет подброшенных яиц, змеиных гнезд и войлочных облаков паутины.

Если бы у нее была такая возможность, она залила бы площадку бетоном, но бетона не было, бетономешалки не было, а коммуницировать с невидимым кормильцем, кормилицей, кормилицами, чтобы получить что хотела, она не умела. Но теперь, когда пространство оголилось до ровной рыжей поверхности, она выходила иногда во двор, а не сидела все время в доме, где едва помещались кровать, стол и комод, а теперь еще и бутылки с посланиями.

По счастью, еще в первые дни на острове Марина разобрала завалы, оставшиеся после предыдущего постояльца, вернее – постоялицы, ибо эти мусорные груды состояли из платьев нелепого покроя, кричащих цветов и слоновьих размеров, а также сотни безобразных кукол. Первым делом Марина вытащила пищалки, будившие ее посреди ночи пронзительными призывами к маме, а потом и всех кукол вынесла за дверь. За пищащими уродинами обнаружились два десятка скособоченных кукольных домиков, Марина разобрала их на стенки и планки и тоже отправила в мусорные мешки. За домиками показалось пыльное облако конфетных оберток и холмы тараканьих экскрементов с вкраплениями обгрызенных пряников, за ними хрупкий скелет дракона, вероятно, из сахара и марципана, а также безглазый медведь и бесхвостый ослик. Последних Марина почистила, усадила на окрашенный нежной яблочной зеленью подоконник и беседовала с ними перед сном, делясь откровениями дня.

Где-то между этими культурными слоями она обнаружила рукописную открытку, изображающую заснеженный сосновый лес такими уверенными беглыми мазками, словно бы художник рисовал с натуры. Однако ни сосен, ни снега на вечнолетнем острове не наблюдалось, насколько Марина могла судить, выглядывая за ядовито-малиновую оконную раму.

Очистка от сладкого мусора означала и прекращение паломничества крупных, с ладонь, тараканов, имевших обыкновение по ночам тяжело маршировать по полу. Они смущали Марину слаженностью движений, боевым скрипом и металлическим блеском панцирей, и при звуках слаженного топота она старательно закутывалась в одеяло. Вот кот тараканов игнорировал, пренебрегая хитином и витаминами. Но стоило ей вычистить дом, как проклятые твари исчезли, а змеи и пауки не появились, и Марина без боязни выходила во двор и гуляла вокруг дома, любуясь непроходимой чащей с одной стороны и высоким обрывом с другой.

За обрывом гремело море. Марина задумывалась об этом шуме с первых дней пребывания на острове, но пока единственное окно выходило в лес, она не могла и представить, какое там море и где оно находится. Оказалось, море так близко, что можно рукой достать, если мерять по горизонтали, и все же недостижимо далеко по вертикали.

Теперь она могла избавляться от готовых писем – отправлять послания в мир, уж какой он был за пределами острова. Не всякий раз ей удавалось размахнуться так, чтобы бутылка не приземлялась на прибрежные камни и не разбивалась на части. Но какая разница, если Марина написала это письмо и кинула в море. Кто может требовать большего, пусть возьмет бутылку и попробует запустить ее с обрыва, а Марина посмотрит, как далеко она улетит.

Кот не глядел в сторону моря. А Марина полюбила сидеть на песке после написания ежедневного послания и броска в волны предыдущего. Держа ужин на коленях, она прислонялась спиной к стене, теплой под закатным солнцем, прислушивалась к далекому грохоту волн и смотрела на укрытый дымкой горизонт. Она каждый день кидала в море бутылку со вчерашним письмом, давая время чернилам подсыхать на письме сегодняшнем, прежде чем она сложит его в бутылку и зальет горлышко воском.

Однажды она уедет с острова. Когда напишет все письма, она обязательно уедет. Она так стремилась попасть сюда, мечтала исследовать аборигенов, слушать их истории, смотреть, как они танцуют вокруг костра или на выложенной камнями и пеплом поляне, как проходят по кругу с дымящимися ветками в руках, как белой и красной глиной рисуют полосы на лицах, как наносят татуировки, как, о может быть, ее допустят наблюдать за нанесением татуировок и объяснят их смысл… Она станет полезной для племени, будет помогать женщинам собирать коренья, и ягоды, и личинки жуков, и крапчатые яйца, кто бы там ни собирался из них вылупляться. По вечерам они все вместе будут сидеть вокруг костра и петь протяжные песни, распугивая змей и пауков, а днем плести корзины и рисовать странных животных на стенах пещер и на шкурах поссумов. Ее саму посвятят в женские обряды острова, и она…

Марина отшвырнула в сторону экологически достоверную тарелку с плодами земли. На ужин всегда были плоды местной природы – пирожки с водорослями и капустой, с яйцами неизвестных животных и пахучей травой, от которой она засыпала, или же колючие плоды кактусов, от них у нее нарывали пальцы, или же цветы белладонны в кляре, от этих дрожали икры и не удавалось попасть ногой в стремена страуса и куропатки, или грибное рагу и забродивший эвкалиптовый сок. От последнего Марину пучило и тошнило, но невидимая рука каждый вечер ставила стакан с соком на поднос, и постепенно она привыкла к гнилому вкусу.

В небе сверкали зарницы или разрывы дальних сражений, неслась колесница святого Ильи или крылатые ракеты Нептуна, а Марина опиралась о теплые бревна и мечтала уехать с острова. Так всегда – полжизни ты мечтаешь попасть на остров, а вторую половину – выбраться с него. И даже понятно, что для этого нужно сделать. Она должна завершить дело, ради которого приехала, нужно написать и отправить эти чертовы письма. Тогда она уедет. Только не говорить никому, что мечтает уехать. Никому нельзя говорить об этом.

По правде сказать, она уже давно не разговаривала ни с кем, кроме кота, даже по интернету. С тех пор как, насмотревшись новостей, она швырнула лаптоп о стену, и тот упал взвизгнувшими половинками, у нее не было связи с внешним миром. Марина сложила составные части лаптопа на веранду, надеясь, что заботливые кормильцы заменят или починят его. Но они только забрали их как любой другой мусор и ничего не принесли взамен ни на следующий, ни на какой из иных дней.

Зато кот стал больше времени проводить с ней, видимо, мерз без теплой компьютерной спинки. Кот ложился к Марине под бок, занимая большую часть кровати, так что ей приходилось изгибаться, укладываясь вокруг него. Ей не хватало смелости передвинуть кота, так он сладко мурчал и сопел, и она успокаивалась и засыпала рядом.

Может быть, у нее получится уехать с острова раньше? Скажем, у них закончатся продукты. Не выращивают же они их на месте, на диком безжизненном острове, эти примитивные человекообразные! Она надеялась, они все же человекообразные, гуманоиды, с которыми можно договориться. Хотя пока ей не удалось наладить контакт.

Когда пища закончится, придет корабль или прилетит вертолет, чтобы пополнить припасы, и она попросит капитана забрать ее с острова.

Или они хранят продукты на дальнем складе и там их еще столько, что хватит на годы? Марина представляла пещеру, сплошь заставленную холодильниками с круассанами, ящиками имбирного пива и банками клубничного джема. Остров был огромный, практически континент, ей не добраться до его противоположного берега. Она и за пределы участка, в царство змей и пауков, никогда не ступала.

Змей, и пауков, и скорпионов. Однажды кот притащил в зубах полузадушенную хитиновую тварь с загнутым кверху хвостом, и она долго топтала ее обутыми в сандалии ногами, а потом выставила испорченную обувь за порог, все равно ремешок порвался. На другой день кормильцы возвратили ей сандалии чисто вымытыми, с починенным ремешком, будто даже заново насыщенно-яркие. Но это были ее сандалии, с вмятиной под ее пятку, сидящие на ноге впритык, как никакие новые сандалии сидеть не могут.

В качестве эксперимента Марина пропорола джинсы острой щебенкой, разорвала их и повозила в луже, а затем выбросила за порог. Наутро свеже-синие джинсы без следа дыр лежали на веранде рядом с подносом с завтраком.

Марина выкопала яму на заднем дворе и сожгла там чертовы штаны до горстки пепла и нескольких заклепок с молнией в придачу, собрала все в мешок и выложила на прежнее место. На другой день мешок исчез, как полагалось мусору, а Марина осталась без джинсов.

– Эй вы, у меня всего двое штанов осталось! Вы хотите, чтобы я тут голая ходила, вроде вас? Не дождетесь, – кричала она в приветливо шуршащий лес.

А, не нужно было складывать в мешок, если не хочешь, чтобы дельные вещи не приняли за мусор, поняла Марина. Она отнесла в яму еще одни джинсы, провести над ними еще один опыт, просто проверить гипотезу. Но в последний момент передумала. Сожжешь, в самом деле, и останешься в единственных штанах. И кто знает, на сколько времени, сколько она еще пробудет здесь!

Волновалась она, конечно, понапрасну. Еще прежде, чем истрепались джинсы, ее трусы порвались по боковому шву, и Марина бросила их, зайдя в душевую кабину, на пол, а на выходе обнаружила вместо старых вылинявших тряпок стопку чистого, свежего, пахнущего лавандой белья, перевязанную атласной лентой. Белье было в точности ее размера. Ее нового размера, со злостью подумала Марина. Разжиреешь тут на ваших плюшках!

– Откормить меня вздумали, как индюшку на Рождество!

Она выскочила на порог и заорала в лес, не обращая внимания, что купальное полотенце сползло с бедер, и она стоит под солнечными лучами, открытая взглядам всех лесных тварей. Стопку белья она швырнула перед собой.

– Забирайте свои тряпки, и нечего заходить ко мне в дом! Гады! Сволочи! Пидарасы!

Словарный запас у нее быстро исчерпался, и, разрыдавшись, она бросилась в комнату.

Кот сидел на столе, настороженно наблюдая за ней.

Это был первый день, когда она пропустила письмо. Руки тряслись, мысли разбегались. Она бы перо сломала и чернильницей запустила в стену, если бы попыталась заставить себя писать. И во двор не пошла, остановила себя на пороге.

Наутро рядом с подносом с завтраком лежал пакет в коричневой оберточной бумаге. Внутри она, разумеется, обнаружила свежие трусы. Какая-никакая коммуникация таким образом была достигнута: без ее спроса, а спрашивать они не умели, неведомые кормильцы в комнату больше не заглядывали.

Но дальше этого элементарного обмена сообщениями дело так и не продвинулось. Кормильцы на контакт не шли, да и она особо усилий не прикладывала. Она рисовала послания, перевалившие потихоньку за третий семнадцатидесяток.

По вечерам она сидела на заднем дворе, глядя на море. Скала уходила почти вертикально вниз на десятки метров. Ни одна лодка сюда не причалит, понимала Марина. Если у аборигенов и был порт, он находился на другой стороне острова. Туда ей не добраться. Впрочем, для вертолета ее двор был бы идеальным местом посадки. Но она ни разу не слышала звуков вращающихся лопастей или самолетных моторов или каких-либо еще признаков воздушной авиации. За исключением воя ракет, пронизывающих небо от горизонта до горизонта и исчезающих из поля видения, прежде чем она успевала поднять голову. Вероятнее всего, она и слышала их вой уже после того, как ракеты скрывались за горизонтом, и поднимать голову не было смысла.

Однажды она заметила в море дрейфующий длинный сигарообразный предмет, искрящийся серебром под вечно лазурным небом. Но ей не удалось разобрать, была ли это туша кита, сбитый дирижабль или всплывшая кверху брюхом подводная лодка. Серебристый свет мешал увидеть детали, пока объект не скрылся среди волн. Она даже не кричала ему вслед в вечной слепой надежде жертв кораблекрушения, она ведь не была жертвой кораблекрушений, она не была никакой жертвой, она сама, по своей воле, приехала на остров и теперь сама с него выберется!

На другой день, принеся трехсемнадцатидесять двухсемнадцати пятнадцатую бутылку к обрыву, она заметила вблизи берега обломки досок с обмотанными вокруг них вылинявшими лохмотьями. Вероятно, некий корабль, или лодка, или плот все же проплыл накануне мимо ее острова. Его пассажиры почти достигли земли, прежде чем их ненадежное средство передвижения разбилось о скалы. Но выжил ли кто-нибудь к моменту катастрофы? Кто, сколько, когда, отчего?

Перевесившись за край обрыва настолько далеко, насколько позволяли законы земного притяжения, Марина всматривалась в мельтешение разрозненных деревяшек. Что она могла разглядеть? Долго ли они носились по волнам? Была ли у них провизия с большого корабля или они научились ловить рыбу? Как собирали воду? Что делали с телами умерших? Пытались ли лечить раненых или же выбрасывали за борт, чтобы выжить остальным? Бросался ли кто-то в море вслед за ребенком или возлюбленным, или, напротив, озверевший от голода отец набрасывался на тело младенца, пока мать подсовывала ему камень, набрасывала петлю на шею и сталкивала за борт?

Их инструменты, золото, драгоценности, взяли ли они их с собой или выбросили за борт в первую очередь, пытаясь облегчить лодку и надеясь спастись, напрасно надеясь спастись, или же они держались за свои бессмысленные сокровища до последнего, надеясь сохранить и вернуть на землю последние вещественные свидетельства исчезающей вместе с ними цивилизации?

Прилив разбил доски о камни, следующий отлив унес щепки и тряпки, бывшие деликатные шелковые платья, в море, остановив Маринины бессмысленные вопрошания.

Дни текли своим чередом. Она просыпалась, обнимала ослика и медведя, завтракала и садилась за письма. Она не боялась повторяться, заполняя листы то клоунами и черепахами, то стрелками в круге, то зубами, скрежещущими в родовых путях, то розами и ромашками, то манерничающими вурдалаками. Она расчерчивала лист на клетки шахматной доски и обходила их ходом коня, любуясь случайными осмысленными сочетаниями. Она использовала ограниченные наборы знаков, цифры, напоминающие буквы, позволяя и неоднозначные соответствия, заполняла лист бессмысленными цифробуквами, складывающимися не то в загадочные численные последовательности, не то в глубокомысленные стихотворения: 11074 11111 нота ми, 70 9074 34 34509011 то рота за забором, 509013 11 1301116 боров и вошь, 6011 130905610 6011 бой воробью бой, 907 913476 4 590136 13011 рот рвать а бровь вон, 7911 90316 13 549 1349941316 три розы в бар варравы. Или же она принималась заполнять бумагу ложно-осмысленными фразами: В этом предложении пять слов. В этом предложении не пять слов. В этом предложении тридцать две буквы. В этом предложении не тридцать две буквы.

В один день это были центростремительные лабиринты, в другой – многоногие слоны на роликах. Она вспоминала барельефы майя, но сбилась в цирк мультяшности и мимимишности. Долгое время она увлекалась письмом по спирали, ведя запись по гладким кривым или по ломаным линиям, или по примыкающей одна к другой камерам, кишащим не то змеями, не то головастиками, не то заблудившимися сперматозоидами. Она даже думала разрисовать в подобном стиле стены своей комнаты, но вовремя спохватилась – это не принесло бы ей ничего, только удлинило пребывание на острове.

По мере необходимости Марина находила у дверей дома аккуратные пакеты оберточной бумаги, в которых обнаруживала ровно то, в чем она нуждалась – перья, свечи, белье, футболки, шорты, а также совершенно бесполезные вещи, о которых она вдруг подумала. Постепенно ее ванная комната обросла плетеными розовыми ковриками, кремами для смягчения кожи и ароматическими солями, трехъярусной ротанговой подставкой для цветов, с орхидеей на каждом уровне, а также машинкой для стрижки, которой Марина регулярно сбривала себе волосы под корень, оставляя то тонкую октябрятскую челку, то змейку, вьющуюся от макушки до шеи. Она осветляла волосы лимоном и ромашкой, а потом красила луковой шелухой, свеклой, перебродившим соком эвкалипта и чем только не придумывала.

Написав и отправив очередное письмо, Марина выходила во двор, выкладывала мандалы из косточек или же вилкой, оставленной с одного из завтраков, пересыпала и разглаживала песок вокруг пяти обкатанных морем галек, невесть как попавших на ее обрыв. На четыреждысемнадцатидесять пятисемнадцать шестой рабочий день Марина подняла голову от узоров песка и увидела девочку лет пяти-шести, балансирующую на границе земли и неба. У девочки было круглое лицо и курчавые волосы, шапкой-ушанкой окаймляющие голову до худых плеч. Из одежды на ней были только белые трусики, выделяющиеся на молочно-шоколадном теле.

Марина взлетела на ноги и помчалась к обрыву. Но на мгновение отвела взгляд или попросту моргнула, и девочка исчезла за пару шагов до того, как Марина бы ее подхватила. В результате Марина сама едва успела остановиться перед кручей и упала ничком, успокаивая дыхание и всматриваясь в отвесную череду камней, завершающуюся победной пеной прибоя. Ни намека на крошечное смуглое тело. Ни звука, ни эха.

Но не показалось же ей! Не сходит же она с ума от одиночества на этом чертовом острове! Это неправда, она не одинока, у нее есть кот и, кто бы они ни были, ее кормильцы. Она не одна, ей не с чего терять рассудок.

Может быть, девочка – единственная выжившая на плоту? Нет, невозможно, прошло уже много дней, как море сожрало плот, Марина видела, как прибой швырял обломки досок о скалу. А девочка слишком маленькая, гладкая, на ней не было ни царапины.

Значит, и это единственная возможность, девочка принадлежала семье местных жителей, ее таинственных невидимых кормильцев. Но малышка была нормального роста, не великанша, если перспектива не обманула Марину. Хотя с чего она взяла, что они великаны, исходя из одного только лингвистического указания? Они могут быть нормального роста, совсем нормальные люди. Кстати, скорее белокожие. Девочка не выглядела негроидной, просто загорелой, с тонкими европеоидными чертами лица. Но с чего Марина придумала, что они толстогубые чернокожие! Расовые стереотипы! Ложная посылка: поскольку все аборигены – чернокожие, то, когда видишь аборигена, – он окажется чернокожим. Но ее аборигены – невидимые, как она забыла! Сколько ни ищи среди них не чернокожего, не найдешь не потому, что таких среди них нет, а потому, что их не увидеть. Значит, они могут и должны быть европеоидами. По сути они – белые колонисты, с севера, обосновались здесь столетия назад, за такое время цвет кожи не поменяется. Очевидно, они потомки скандинавских странников, кто плыл вслед за Эйриком Торвальдсоном на поиск Новой Зеленой Земли, но ветра и течения унесли их корабль далеко к югу, а затем к востоку. Они избежали циркулярных потоков и поглощения кракеном и наконец разбились о скалы, не такие высокие, как под Марининым домом, но о рифы у другой стороны острова. Корабль пошел ко дну со всем оружием и навигационными приборами. Астрономические инструменты, помогающие им ориентироваться в океане, пропали. Только нескольким людям удалось спастись. Их оказалось недостаточно, чтобы восстановить утраченные инструменты и построить новый корабль, но, по счастью, среди викингов были женщины. Кто-то даже писал, во главе их воинственных племен стояли женщины, потому они смогли выжить и закрепиться на негостеприимном острове. Но только выжить и закрепиться. Земля здесь оказалась бедна железом, деревья росли кривые и твердые, как камень, и не подходили ни для корпуса корабля, ни для мачт, ни даже для весел. Бедные переселенцы так и не построили судно, на котором могли бы вернуться домой или же продолжить путешествие.

Зато они сохранили прочие знания и способности: звездосмотрения, луносвержения, песнопения, вышивания, земледелия, пищелюбия, рыбосоления и вареньеварения, все знания северных ведьм, которые обращаются в медведей, добывают мед и ныряют под лед. Однако, насколько Марина могла судить, вода здесь никогда не замерзала в лед, так что по меньшей мере часть их умений оказалась бесполезной и была впоследствии утрачена. Или преобразилась в детские сказки. О, как бы ей хотелось послушать эти сказки! Теперь, когда она прониклась трагедией древних колонистов, она, вероятно, смогла бы сама написать их? Может быть, они этого от нее и ожидают, стесняясь пересказывать ей старинные истории, в которых нарушаются принципы гуманизма и пренебрегается ценностью женской личности. Со временем северные колонисты ведь наладили контакты с так называемым цивилизованным миром, познакомились с принятой в обществе моралью и допустили разумный импорт технологий, впрочем, отказавшись от культурного обмена.

Отчего же они не разговаривают с ней? Или они утратили дар речи и попросту не могут рассказать ей свои сказки? Но как в таком случае они обучают своих детей? Марина предположила бы, у них нет детей, и колонисты живут на острове одним и тем же поколением все эти сотни лет, но она своими глазами видела маленькую девочку! Разве ей дашь сотню лет? Хотя выражение ее лица, ее поза на краю обрыва, ее волосы, в которых сверкала, быть может, не пыль и песок, как показалось Марине, но седина, и более всего, ее глаза… Марина вспоминала глаза девочки и была готова признать, что той лет восемьдесят по меньшей мере.

Так или иначе, северные колонисты поселились на острове. И это их она, дура, собиралась исследовать, словно примитивных дикарей! Неудивительно, они не захотели с ней общаться. Она должна громко и прямо заявить, что отказывается от глупого намерения. Они не подопытные свинки, она не физиолог-идеолог. Пусть колонисты живут, как жили до сих пор, а она уйдет. Они сами отпустят ее, когда она завершит написание всех писем на всей имеющейся у нее бумаге.

На следующее утро, лучи солнца едва выглянули из‑за густо фиолетовой оконной рамы, Марина проснулась от скрипа скамейки. Она выскочила наружу и кого бы вы думали там увидела? Вчерашнюю девочку, качающуюся на ее скамейке и усадившую рядом с собой ее ослика и ее медведя! Сегодня девочка приоделась в полотняные шорты и вылинявшую майку с изображением трех кошачьих морд и подписи «мяу» на французском. Девчонка подливала себе кофе из ее, Марины, кофейника, и перешептывалась с ее, Марины, плюшевыми зверями.

– Это мои друзья! – закричала Марина, но девочка не обратила на нее внимания, продолжая шептаться с медведем.

И медведь слушал и улыбался в ответ!

– Вы, – Марина переключилась на зверей, – предатели, выболтали ей уже все, чем я с вами по секрету делилась? Да вы хоть знаете, кто она? Откуда вы знаете, откуда она взялась? Я вас пожалела, зашила, вымыла, разговаривала с вами каждый день, как оглашенная. Где бы вы без меня были, в пыли под кроватью, с крысами и пауками? Да я вас спасла, руку вам протянула, не задумываясь, чего вы там нахватались. Вычистила, расчесала, в порядок привела, думала, мы друзья, думала, вы меня понимаете, вы одни понимаете, поговорить с вами можно, по душам, по-человечески. А вы!..

Марина хлопнула лимонно-желтой дверью, бросилась на кровать и зарыдала в подушку. Она была так одинока. Даже кот испарился, отправился по своим кошачьим делам, когда Марине так нужна его теплота под боком. Постепенно ее сморил сон, в котором толстощекие рыбы плыли над крышами в кариесе отсутствующих черепиц, медлительно проникали в обшарпанные сиреневые коридоры, по привычке разыскивая душевую комнату в конце туннеля, с заржавевшими кранами в форме пошлых раковичных спиралей, откуда исходили ворохи пузырей и бравурные марши. В душевых кабинах, стыдливо разделенных панелями прозрачных кирпичей, громоздилось то, что вначале представилось ей поносными кучами, но, притянутая ближе неумолимой рыбой, Марина увидела выщербленные кирпично-керамические бюсты великих композиторов прошлого, корчащихся под потоками воздуха и melodiae vulgaris. На выходе из душевой возвышалась плетеная бельевая корзина в форме кратера, высотой больше человеческого роста. Больше Марининого роста, по крайней мере. Кратер был доверху заполнен шестигранными сотами, в них шныряли янтарные крабы, оставляя тонкий кровавый след за содержимым стиснутых клешней. Марина почувствовала нежные щипки в районе живота. Она попыталась смахнуть навязчивых крабов, но ее рука натолкнулась на теплый кошачий бок.

Кошачья слюна капала ей на лицо, усы щекотали нос, полузакрытые глаза настойчиво требовали – время гладить, время кормить кота. Ослик и медведь сидели на бирюзовом подоконнике, грустно глядя на Марину. У них всегда грустное выражение лиц, что это она придумала, будто они кому-то улыбались! Никогда. Это ее друзья, ее потрепанные старинные друзья, без хвоста и без лапы, верные ей навсегда.

Марина потянулась, погладила ослика, потрепала медведя по загривку. Душ был чист от рыб, крабов и музыкантов, температура и напор воды идеальные. Поднос с завтраком уже ждал ее у двери. Кофейник остыл. Кот облизывался над блюдом с рябчиками. Марина махнула на кота рукой, что же ты думаешь, что я рябчиками с тобой не поделюсь? Кот бросил на нее исполненный достоинства взгляд и удалился с веранды. На дворе он тяжело рухнул на песок и перевернулся пузом к солнцу. Коту было хорошо. Марине, когда она прикончила оставшийся от кота завтрак, кофе с круассанами, сэндвичами с мармеладом, печеньем с вареньем и ломтиками ананасов, тоже стало спокойно и сытно. За лесом раздавался стук молотков и визг пил, но из ее домика не было видно, что там происходит, и Марина решила пренебречь непонятными звуками.

И что она, в самом деле, набросилась на девочку! Она могла предложить ей сэндвичи с мармеладом. Но что, если малышке нельзя мармелад? Что, если у дикарки врожденный диабет и алкоголизм, ее организм не усваивает глюкозу и спирт, так что сэндвич с мармеладом станет для нее ядом? А вдруг у нее аллергия к бумаге и письму, как и у ее соплеменников, так и не развивших письменности?

Сытая Марина была готова делиться благами цивилизации с малыми мира сего. Но как они будут общаться? Возьмут медведя в переводчики? Что она скажет ей в знак приветствия? Что дикари говорят вместо культурного «здравствуйте»? Желают удачной охоты? Чтобы свинья опоросилась двадцатью поросятами? Чтобы солнце взошло утром завтрашнего дня? У них есть концепция завтрашнего дня или они живут «здесь и сейчас»? Как они благодарят за завтрак – поглаживают себя по животу? Поглаживают по животу хозяина? Приносят трупик поссума, как кот принес ей однажды? Или полутрупик, чтобы она сама его задушила? Или полузадушенной змеи? Кто знает, что они тут едят на острове! То же, что приносят ей, или у них собственные вкусы и предпочтения, как они накрыли приветственный ужин, по рецептам из драконов, тигров и черепах? Водятся ли на острове тигры? И каковы их предпочтения на завтрак?

Какова концепция счастья и несчастья у местных жителей, каковы их представления об удаче и неудаче, любви и ненависти, добре и зле? Как сказать «замечательно» на туземном языке? Будет это то, что во время праздника урожая испытывают одетые в лучшую одежду дети, вырвавшиеся от матери, но знающие, что скоро найдут ее на расстоянии вытянутой руки, когда плюхаются в теплую лужу глубиною по пояс, им по пояс, вместе с любимым щенком самой белой и пушистой собаки? Или же счастье – это то, что испытывает вождь племени, когда после обильного пиршества, продлившегося от молодой до старой и до новой молодой Луны, зажаренной на углях тушкой иму-иму, попавшимся в сети вождя и пронзенным копьем вождя после долгой подводной охоты. А затем, после громкоголосого славословия великих подвигов вождя, давших пищу, покровы и кров племени, они узнают, что сын жреца похитил престарелую семнадцатилетнюю дочь вождя и скрылся за холмами, чтобы никогда больше не попадаться старейшинам на глаза? Не это ли высшее счастье? Или же остановка дыхания, испытываемая теми, кто подвергал себя лишениям во время подготовки к восхождению на гору Архарви, теми, кто поднялся по горному склону во время сезона дождей, и в течение семи дней и ночей, без посоха и пропитания, не прерывая восхождения на ночлег в кишащих ягулярами лесах, когда они наконец поднялись на вершину во время восхода солнца и обозревают горы до горизонта и даже немного долину за горой? Как Марина узнает, как разговаривать с туземцами? Слишком велико напряжение, слишком высока ответственность.

И этот стук непрерывный, день за днем, без выходных, откуда выходные на острове! От рассвета до заката, по расписанию. Всех зверей распугали проклятые невидимые девелоперы! Звери попрятались, затаились на светлое время суток, сидят тихо, чтобы их не заметили. Зато по ночам – животная вакханалия! Столько топота и воя Марина не слышала с момента прибытия на остров. Вытесненные из привычных гнезд звери сражались за новое место обитания, пытаясь найти приют взамен утраченного, но на других деревьях и полянах уже укоренились другие животные, не соглашающиеся уступать пришельцам дом, еду, жен и детей. Они стояли не на жизнь, а на смерть, защищались от оккупантов, от наглых захватчиков, да каких захватчиков, от беженцев, от вынужденных переселенцев, таких же несчастных птиц и зверей, само существование которых разрушили ненасытные девелоперы. Сегодняшние защитники родных мест, сражающиеся против оккупантов, не знали, что эта градостроительная зараза распространяется, как верховой пожар, не знали, что в скором будущем и они так же лишатся домов и будут мыкаться по чужим чащам в поисках крова и пропитания. Они еще не знали, что единственный выход – изменение жизненного уклада до биологического предела, бегство за край обитаемой ойкумены, туда, где нет и не может быть предпосылок для хищнического строительства. А свою землю, свой родной дом придется оставить змеям и паукам, пусть там плодятся и размножаются.

Но Марина-то знала. Она торопилась дописать оставшиеся послания, пока наступление невидимых девелоперов не поглотит ее дом и двор. Погода портилась, ветер гудел так, словно примерялся выдрать с корнем ее скромный коттедж. По утрам площадка перед домом сверкала острыми ледяными кристаллами. Марина стала рисовать по два, потом по три и даже по четыре письма в день, стараясь не поступиться качеством. За это время она так набила руку, что могла бы, вероятно, составлять за утро и десяток посланий, однако больше четырех бутылок имбирного пива у нее на подносе не появлялось. Значит, четыре письма в день максимум.

Девочка, Марина назвала ее Аленкой, совершенно привыкла к ней. Когда Марина просыпалась, малышка, обхватив поцарапанные коленки и упираясь пятками в кроваво-вишневый подоконник, уже болтала с примостившимися по соседству осликом и медведем. Увидев, что Марина открывает глаза, девочка хватала обоих друзей за лапы и махала ими в приветствии. Они назвали медведя Борей, а ослика – Даней. Марина настрого наказала им не болтать, а девочке – не верить, что бы они ей ни рассказывали, вруны известные! Медведь при этом потупился и стыдливо зашаркал лапой, а ослик виновато прикрыл глаза ушами.

На утреннем подносе теперь стояло два комплекта посуды и, вдобавок к обычному продуктовому набору, пакетик леденцов и две маленькие шоколадки. Марина решительно прибирала сладости до конца завтрака – перед едой нельзя, прогонишь аппетит и зубы испортишь.

Каждое утро она расчесывала Аленке волосы и заплетала их в две густые косички. Девочка вприпрыжку относила тарелки на стол. Ложки подскакивали в чашках, чашки на блюдцах, вместе с ее щебетанием и запахом кофе по воздуху разливалось чувство дома, как проявляется изображение на фотобумаге, передержишь мгновение – черты растворятся в тени, затемнятся и пропадут.

– Острову конец, ты знаешь, – объясняла девочке Марина, – эти невидимые девелоперы, они как термиты, известные древоточцы, съедят его изнутри, только труха останется. Только не бойся, они громко стучат, да, суеверные люди говорят, будто бы это к смерти, будто бы непреложный знак. Но это все глупости, просто брачная песня насекомых, как могут, так и поют, самцы привлекают самок, самки приходят на зов, никакой мистики, чистая биология.

Стопка бумаг, когда-то казавшаяся бесконечной, истончалась. Наконец наступил день, когда Марина взяла со стола последний листок. Она давно придумала, что напишет на нем.

Аленка привычно ныряла в сундучок с сокровищами, расставляя по комнате и прицепляя себе на платье и Марине на волосы искрящиеся камни, кубики, бусы, пирамидки и прочую мишуру. Сундучок появился наутро после того, как неуклюжая девочка расколотила напольную вазу, в которой Марина держала их прежде. Честно говоря, в ее поднятых бровках было столько лукавства, что Марина заподозрила, она сделала это нарочно, но, первым делом бросившись проверять, не поранилась ли малышка, она выбросила глупые подозрения из головы.

Кот наблюдал за Аленкой с кровати. Он постарел, вздыхала Марина. На одной из прогулок его покусали пауки или змеи, и с тех пор он предпочитал не выходить из дома, как она когда-то. Тем более стройка придвинулась к самому их двору, съев лес, называемый здесь кустами, до последнего кривого эвкалипта, а небо спустилось к крыше сизой подушкой в лапах душителя. Вероятно, завтра начнется заселение в муравейники новостроек, подумала Марина. Бессмысленные кварталы заполнятся звяканьем велосипедов и детскими голосами, но что ей до того, ее дела на острове завершены, она уедет отсюда.

Больше ее беспокоило урезание завтраков, съежившихся до миски овсянки и пары ломтиков поджаренного хлеба с ложкой варенья и чашкой жидкого, очевидно растворимого кофе для нее и чуть забеленного какао для Аленки. Зато они получили вязаные свитера с оленями и теплые рейтузы, пришедшиеся весьма кстати для вылазок на гудящий ветрами двор.

Зашвырнув последнее послание в последней бутылке в море под обрывом, Марина метнулась в дом, торопясь успеть до бури, уже рвущей небо над горизонтом. Сырой туман мешался с ветром, море под обрывом подернулось пленкой, бутылка тонко звякнула и, кажется, покатилась по поверхности, но Марина уже убежала и не слышала песни скольжения.

Она надеялась на прощальное пиршество, пусть не такое роскошное, как приветственное, но хоть что-то сверх обычной кастрюли перловки и салата из, кажется, лебеды, но ужин был тот же, что и в предыдущие дни, даже еще немного уменьшился в объеме. Когда она положила полную тарелку Аленке и ложку коту, привычно фыркнувшему на предложенное угощение, для нее самой осталось едва на донышке пригорелой каши. Правда, утешала себя Марина, им полагался полный чайник горячей воды с щепоткой ароматных трав, а на такой диете легко приведешь себя в норму, да что в норму, она похудела так, как и не надеялась за предыдущие сытые годы.

Нужно ложиться спать, пока горячая вода греет желудок и комната не вымерзла. Малышка посапывала под тремя одеялами, кот свернулся рядышком, и Марина уместилась на оставшемся пространстве кровати, укрылась уголком покрывала, обняла Аленушку и вскоре заснула.

Они лежали посреди голой равнины, на которую уже падали белые хлопья и тут же уносились рывками злого ветра, а над небом поднимались эскадрильи смеющихся медуз со спутанными волосами, с животами из меди и хвостами в мелкой чешуе. Ледяные медузы сдуют хлипкие поселения, как угревую сыпь, с лица острова, они лягут в землю и взойдут наутро рощами папоротниковых пальм, пихт и эвкалиптов, исполненных змеями и пауками. На рассвете над островом встанет радужный змей, и лес, называемый здесь кустами, встретит его неслаженным приветственным щебетанием. На веранде перед домом, под ослепительно-белой дверью, по соседству с наполненным яствами подносом, к которым уже подбирается наглый рыжий котенок, лежат в ряд экологически выверенная тарелка, вилка и три пачки офисной бумаги по пятьсот страниц.