Ленка шла по коридору, поросшему сухой травой, и высматривала квадратики камней и ям. Трава шелестела и качалась в мигающем свете ламп, и Ленка продвигалась по коридору осторожно, медленно, от одной двери до другой, и даже не попыталась открыть одну, когда раздалась сирена.

Данькин вой выбросил ее из постели. Мамин матрас был, как всегда, пуст. Ленка рванула в другую комнату. Вой пошел модуляциями, от баса до тенора и снова к басу, следуя извилистой короткой мелодии. Вот только взгляд Даньки приклеился в пустоту перед проемом окна.

Ленка подскочила к брату, обняла его, оторвала остекленевший взгляд от темноты.

Какой же он маленький, сухой, словно щепку к себе прижимаешь. Она крепко держала мальчика на руках, шептала на ухо: пожалуйста, Данечка, пожалуйста, не надо, соседи вызовут полицию, давай не будем кричать. Прижатый к ее плечу, он захлебнулся криком, задохнулся и наконец замолчал.

Он еще всхлипывал, но дыхание выравнивалось, и Ленка опустила его голову на подушку и улеглась рядом с братом. Все же несправедливо было отдавать ему целую комнату. Он же маленький, мог бы и вместе с мамой поместиться. Но им сказали, разнополые дети в разных комнатах, и Ленка первая закивала и дернула мать за руку, и та закивала вслед за ней. Так и сделаем, так и сделаем. Мама во всем ее слушалась в эти дни.

По утрам Ленка готовила им с Данькой яичницу и тосты в подаренном каким-то волонтером тостере. Она заливала кипятком ложку кофе в прозрачном стакане, подаренном другим, или тем же самым волонтером, поднимала мать, вручала ей чашку и возвращалась к Даньке собирать и одевать его. Они выходили из подъезда вместе, держась за руки, как обычная нормальная семья, и шли вместе три квартала до школы – прямо, налево, направо, глядя по сторонам и здороваясь с соседями. Они улыбались. Всегда улыбайся соседям, повторяла она матери перед выходом на улицу.

Данька, словно и не орал ночью, как раненый слон, и не прижимался к ней, вздрагивая худым маленьким телом, поутру опять вредничал и дергал руку из Ленкиной руки. За завтраком он проигнорировал яичницу и намазал тост слоем шоколадного масла. И конечно, весь перепачкался. А потом еще выворачивался из-под салфетки, когда она терла ему щеки. Ну да, она плюнула на салфетку, а как еще его отмоешь! А мама стояла рядом, улыбаясь в пустую улицу.

Ленка каждый раз выдыхала, когда они доходили до ворот.

Хорошо, что их записали в одну и ту же школу – Даньку в средний класс младшей, Ленку – в первый класс старшей. От мысли, что школы у них могли быть разные, по возрасту и по полу, как она узнала, здесь в основном принято, ее пробирал озноб в жаркий день.

От ворот Данька рванул разыскивать своего нового друга Роба, чтобы пересказать ему свои невероятные истории, с приключениями и пиратами. Он производил их из воздуха. Ленка не замечала его за чтением книг, а в кино они ходили последний раз давным-давно, еще дома. Как он рассказывал их Робу, на каком языке, на своем диком английском? Загадка. Но Роб ходил за ним, как привязанный, и, похоже, понимал Даньку.

Ленка обернулась. Мама уже шла по тротуару вдоль цветущих розовыми гроздьями деревьев, похожих на сирень. Она так и будет ходить все шесть часов, пока они в школе. Иногда Ленка задумывалась, что мама делает, если ей нужно в туалет. На школьном дворе был туалет для посетителей, но, с другой стороны, была и строгая надпись про посторонних нарушителей школьного пространства. Ленка не знала, считаются ли родители посторонними, когда не приводят и не забирают детей и не встречаются с директором или учителями.

В три часа дня она ловила Даньку за руку и выходила к школьным воротам ждать, когда мама со своей приклеенной улыбкой появится на дороге. Ждать приходилось самое большое двадцать минут, что значило, подсчитала Ленка, что на полный круг у нее уходит около получаса и за день мама наворачивает примерно двенадцать кругов вокруг школы. Сколько дней она будет ходить, пока кто-нибудь из учителей не обратит на нее внимание?

Ленка схватила маму за руку и развернула к себе.

– Мамочка, – закричал вредный Данька. – Мамочка, я так по тебе соскучился.

Он повис на ней, обнял и прижался к животу, а мама стояла, опустив руки, и улыбалась.

Дома Ленка велела Даньке переодеться и вымыть руки. Мама уже снимала кроссовки. Ее черные ногти прошкрябали по полу по направлению к матрасу. Ни один волонтер не привез маме кровать. Наверно, скоро привезут. Они же все записали в список, там должна была быть кровать и для мамы. И матрас для Лены. Или они думают, две кровати на две комнаты достаточно? Но их же трое! Как бы то ни было, Ленка больше не пойдет в тот кабинет, к тем улыбающимся людям. С нее хватит. И маме ее матраса хватает. А Ленка подстелила себе побольше простыней и одеял поверх кроватной решетки и тоже нормально устроилась.

Ленка вытащила наугад три стаканчика растворимого супа, выбрала курицу с лапшой для Даньки и два других для них с мамой. Ей достался рыжий, тыквенный, маме – молочно-зеленый, грибной.

– Обедать! – позвала она Даньку.

Девочка отнесла стаканчик с супом к маминому матрасу. К вечеру съест.

Ленка ни разу не видела, чтобы мама в самом деле ела эти супы. Но, должно быть, ела! Как бы иначе она ходила и разговаривала?

Ленка оборвала себя – а когда она в последний раз слышала, чтобы мама разговаривала?

Она вернулась на кухню. Вкус у супа был приятный, густой, почти сладкий.

Данька густо намазывал кусок хлеба шоколадным маслом, когда раздался звонок в дверь. Тонкий перезвон, имитация щебета птиц.

– Открыть?

Из маминой комнаты не донеслось ни звука. Данька продолжал сосредоточенно намазывать шоколад. Ленка подождала, когда звонок стихнет и незваный гость уйдет. Но трель продолжала верещать, нежная птичья трель буравила ей мозги.

– Папа приехал, – раздалось ей вслед.

Звонок смолк за мгновение до того, как она распахнула дверь. Снаружи никого не было. Лена осмотрела лестничную площадку на три квартиры, выглянула на лестницу. Никого. Ни звука. Подъездная дверь не открывалась, шаги не стучали. Ничего.

Она вернулась домой.

Мама лежала на матрасе, поджав колени к подбородку и уткнувшись лбом в стену.

– А я знал, что папа приедет! – сообщил Данька.

– Помолчи, а… Иди уроки делать.

Лена собрала посуду – две ложки, один перепачканный в шоколаде нож – и бросила их в раковину.

Ей тоже надо было делать уроки. Это дома она была отличницей, а здесь… Она достала учебник, разложила на кухонном столе тетради.

Через десять минут девочка крепко спала головой на книжке.

Она проснулась от невозможности дышать. Было совсем темно. Сердце вырывалось из груди и улетало в форточку. Снова тот подвал и визг, и грохот, и… Она подскочила, включила свет, сунула руки и лицо под холодную воду. Она на кухне, это их новая квартира, ее, мамы, Даньки. Подвал остался за сотни километров, за тысячи километров и две государственные границы. Здесь тихо и безопасно. Очень тихо и безопасно, и днем, и ночью.

Девочка захлопнула учебник. Десять часов, уроки сегодня так и останутся несделанными.

На матрасе никого не было. Мама уже отправилась на свою ночную прогулку. Только бы она не бродила теми же кругами, что и днем! Мамочка выглядит прилично и улыбается прохожим, но вдруг кто-нибудь подойдет к ней и спросит, что она тут делает, почему ходит кругами, день за днем и ночь за ночью… Ленка даже думать не хотела, что тогда будет.

Она проверила, что делает брат. Тот лежал в кровати, как был, в джинсах и дневной футболке. Лена укрыла его одеялом. Если попытаться переодеть его, он проснется и будет кричать.

Во сне Данька улыбался перепачканными в шоколаде губами.

Он заорал посреди ночи. Как всегда, как каждую ночь. Ленка знала, что он видит во сне. Она сама просыпалась с мокрой подушкой и слышала собственный тонкий плач.

Но Данька не пищал тихонько, он выл, словно сирена воздушной тревоги. Соседи заставят их выселиться, если они будут шуметь.

Ленка бросилась в комнату брата, обняла, прижала его к себе.

– Уходи!

Он оттолкнул ее с такой силой, что сбросил с кровати.

Ленка взвизгнула.

– Ты плохо себя ведешь!

– Ты, ты плохо себя ведешь! Уходи! Папа не хочет тебя видеть.

– Даня, не выдумывай. Пожалуйста. Папа бы так не сказал.

– Папа говорит мне, сейчас, говорит, уходи, убирайся!..

Лена смотрела на брата, злобно выкрикивающего ей свою гадость, свою чушь. Папа никогда бы так не сказал. Папа сажал ее на колени и пел песенку, а под конец ронял и подхватывал, и хохотал вместе с ней. Папа учил ее стрелять в тире, прижимая винтовку к плечу и зажмуриваясь, и хлопал по плечу, когда она выбивала все трезвонящие мишени. Она была папина любимая девочка, она, а не это худосочное недоразумение, цепляющееся за мамину ручку. Папа обещал взять ее на рыбалку. Папа собирался… Она задохнулась от невозможности обещаний, планов, всего, что у них было и что рухнуло страшным злым утром.

Ленка выскочила в свою комнату, вжалась в противоположный от материного матраса угол и завыла, тоненько, как раненый щенок.

Когда на следующее утро она выползла на кухню, сияющий Данька уже сидел за столом.

– Намажь себе свой хлеб сам, чего ты ждешь?

– Я хочу блинчиков, с вареньем и медом, как папа делал.

Это правда, блинчики готовил папа по воскресеньям и по праздникам, рано утром, даже раньше, чем они вставали для школы в будние дни. Он ставил на стол не только варенье и мед, но сметану и рыбку. Он поджаривал бекон и ломтики сыра на нескольких блинчиках, которые раскладывал по отдельным тарелкам. Пышные, золотистые блинчики, солнечный апельсиновый сок в стаканах глубокого синего стекла. Мама варила кофе и ставила на стол посуду с синими узорами, и подгоняла их, скорее, садитесь уже, позавтракаем и пойдем гулять. Какая у нее была улыбка!

Живая, вот, у мамы было живое лицо тогда.

Лена подвинула брату банку шоколадной пасты и хлебницу.

Она спохватилась, когда пришла к маме без обычной чашки кофе. Но та и не заметила, встала и натянула свитер, как обычно.

Данька со школьной сумкой уже стоял у двери.

– Папа сказал, он приготовит мне блинчики, только соберет все ингуруденты.

– Ингредиенты, – автоматически поправила Лена. – Не пытайся повторять слова, которые неизвестно где услышал. Пойдем.

– Я не неизвестно где, – Данька выдернул руку, – это папа сказал! Нужны мука, яйца, масло, апельсиновый сок, и много-много еще чего нужно. Он ничего не нашел у нас в шкафу.

И это была правда. После того как Ленка выбросила скисшее молоко и сгнившие овощи, купленные в первые их походы в магазин, она больше не складывала в тележку ничего сложнее яиц. Яичницу она научилась делать еще дома. Мама научила ее. А теперь мама шла рядом, не отвечая даже на чушь, которую нес Данька.

У Ленки в ушах звенело от его «папа говорит», «папа говорит»…

У ворот школы она схватила брата за плечи.

– Даня, слушай меня. Слушай меня внимательно. Сейчас. Ты. Перестанешь говорить про папу. Не то тебя в дурку заберут, и маму в дурку, а меня в сиротский дом. Я не хочу в сиротский дом, Даня. А ты не хочешь в дурку. Ты меня понял?

Мальчик, зажатый в капкан ее рук, застыл нос к носу с ней. По дну его глаз увертистым тараканом бежал страх, и Ленка сосредоточила на нем взгляд, удерживая Данькино внимание.

– О чем угодно рассказывай, пришельцы, хоббиты, пираты… Только не выдумывай, что говорил с папой…

– Но правда…

– Ты понял меня?

Мальчик обреченно кивнул.

– Иди уже, – она подтолкнула его к воротам школы, – вон Роб тебя ждет.

Мама поводила головой из стороны в сторону, словно принюхиваясь. Ленка не стала дожидаться, когда она отправится по своему обычному маршруту, и пошла в класс.

Учителя будут милы с ней, даже когда она промолчит на все вопросы. И девочки будут милы, приторно-сладко понижая голос, обращаясь к ней. Джилл подвинет ей свои записи, чтобы Лена могла тупо переписать. А мисс Энни сделает вид, что не замечает или что так и надо – прямо на уроке переписывать у одноклассницы домашнее задание.

Ленка краснела и сжималась в комок, а мисс Энни улыбалась ей, широко и, похоже, даже искренне. От этого становилось еще хуже. Все, на чем Ленка сосредоточивалась в классе, – не заплакать во время уроков. На это уходили все ее силы, а не на простенькие задачки по математике, которые она решила бы дома легко, первая из класса. Или задания по языку, которые она в самом деле не понимала. Их Лена переписывала из распахнутой тетради доброй соседки, а слезы все же переполняли ее глаза и капали в тетрадь.

Когда после занятий они подошли к воротам школы, мама уже стояла среди других родителей. Все они болтали и улыбались друг другу. В их взглядах, обращенных на маму, была та же ласковая осторожность, которую Ленка встречала в классе, и она напряглась в ожидании слез, скандала, истерики. Но мама поворачивалась на голоса и улыбалась почти по-человечески, будто слышала и понимала их.

Ленка дернула Даньку.

– Ты хорошо себя вел?

– Ай, отстань. У меня тут дело есть.

Мальчик подбежал к цветущему кусту и, к ужасу Ленки, принялся обрывать ветки, собирая целый букет. Сейчас их арестуют, сейчас все закончится.

– Мамочка, это тебе, – мальчик ворвался в толпу родителей со своим факелом, рассыпающим розовые искры ему на руки и белую футболку. На асфальте за ним пролег ручеек нежно-розовых лепестков.

Вот теперь арестуют.

Но другие родители смотрели мимо него, подхватывали своих детей и рассылали прощальные улыбки вокруг.

– Это папа просил тебе подарить, это от папы, – Данька протянул маме цветы. – Он сказал, это самое похожее на сирень, что тут можно найти. Считай, говорит, что это сирень.

Мама поднесла букет к лицу.

– Как сирень. Папа каждый год приносил мне вот такие букеты сирени.

Ленка повернулась на голос мамы. Он звучал хрипло, совсем непохоже на ее звонкую веселую маму, но это был ее голос. Она говорила с ними.

По дороге домой Данька висел на маминой руке и пел свои дурацкие песни – мол, это ему сказал папа и то папа велел передать маме.

Под конец Ленка не выдержала.

– А мне папа что велел передать?

Данька покачал головой.

– Тебе ничего. Он только со мной говорит. Ты забыла его, и он тебя позабыл.

Ленка влетела в прозрачную стену.

– Да я, да ты!..

Она бросилась бежать, оставив маму с Данькой на улице, не беспокоясь, как они доберутся до дома, не беспокоясь, что они будут есть. Она не скрывала слез, не думала, что ее увидят соседи. Она споткнулась и упала, боль от разбитых ладоней открыла последнюю задвижку в груди, и она зарыдала в голос, оплакивая покинутый дом, рев самолетов, свист и разрывы бомб, восемь дней в холодном подвале, гибель Машки, страшную, безумную дорогу, на машине, на автобусе, ночлег на полу среди десятков закутанных в одеяла, дрожащих людей, первые в огромной череде обращенные к ним осторожные ласковые взгляды и протянутые шоколадки, молчание мамы, новые ласковые осторожные взгляды людей, передающие их из рук в руки, как хомячков, еще одна дорога на поезде, еще на одном поезде, на самолете, их новый город, новая квартира, учреждения и документы, которые давали маме, а Ленка подталкивала ее руку, подписывай, подписывай, улыбайся, и сама улыбалась этим ласковым осторожным людям.

Все вырывалось наружу в теплый вечерний воздух, освобождая наконец пространство для вдоха.

День погас, а воздух остыл. Ленка сидела на скамейке над озером, ее школьная сумка рядом с ней. Городские чайки галдели у ног, уже не надеясь на угощение. Она оторвала взгляд от воды и поднялась. Чайки разбежались от нее, наполнив воздух криками.

Ладони саднили, но кровь уже высохла. Коленки она тоже рассаднила, и на них расплылись грязно-кровавые кляксы. Должно быть, и лицо все перепачкано. Ленка подумала достать салфетку, вытереть хотя бы колени, но махнула рукой – только хуже сделает, размажет грязь и сдерет засохшую корочку.

Она отправилась домой как есть, в ссадинах и слезах.

Еще на лестничной клетке девочка почувствовала знакомый запах.

– Блинчики!

Ленка вбежала на кухню.

Ее тарелка одиноко сияла на столе, нож и вилка аккуратно лежали рядом, справа от тарелки, а слева – красная салфетка.

Посреди стола возвышалась горка блинов. Без сметаны и меда, без сыра, рыбки и колбасок. Только горка блинов, и еще плошка черничного варенья и плошка шоколадного масла.

От блинов пахло маслом и корицей, теплом и домом, любовью и семьей.

Лена на цыпочках прокралась в комнату.

Даня сидел в углу с «Хоббитом» в руках, притворяясь, что разбирает слова.

Мама лежала на матрасе лицом к ним и улыбалась во сне.