Жила-была девочка, которую все любили. Ее любили и мама, и папа, и бабушка, и даже старший брат Петя, а уж про старших братьев девочка знала от подруг, какими вредными они бывают. Но старший брат Петя любил девочку и, когда навещал родителей, всякий раз привозил ей конфеты и другие сладости, а мама ругала его и отбирала пакет, а потом выдавала девочке по конфете к завтраку и обеду, и девочка ела их долго-долго и вспоминала своего старшего брата, который носил красивую форму и говорил громким голосом. Папа девочки разговаривал намного тише, зато громко пел вместе с девочкиной мамой, когда приходили гости. А мама пела девочке каждый вечер, когда укладывала ее спать. Еще у них было много кур и сторожевая собака Шарик, а вот петух-забияка девочку не любил, и она его боялась и высматривала, где он ходит по двору, прежде чем выйти на улицу.

Девочкин дом стоял на самом краю деревни, недалеко от леса, так что, когда на них сбросили бомбы, из всей деревни только девочка успела выбежать из дома и добежать до леса. Девочка вообще хорошо бегала и плавала, и лазила по деревьям, и когда низко-низко над крышами домов и верхушками деревьев зажужжало и дом затрясся и вдруг стало очень жарко, а мама закричала жутким голосом и толкнула ее в сторону леса, девочка помчалась так, как никогда в жизни. Она споткнулась и упала в заросший ежевикой овражек, вся перепачкалась и расцарапалась. Потом гул смолк, и оглохшая девочка выползла из‑за кустов и так сначала и ползла на четвереньках, а потом встала и побежала обратно к своему дому. Вернее, к месту, где был ее дом, а теперь стало пепелище, как и на месте других домов, которых не было, и только валил сине-черный дым.

Стояла странная тишина, в которой раздавался только гул и треск пламени, но не было никаких голосов, ни людей, ни животных. Не кудахтали куры, не рычал пес, родители не звали девочку домой. Оцарапанные руки и ноги болели, но никто не бежал очистить и смазать ее ссадины, умыть лицо, отругать, что так перемазалась, утешить, что ей так больно. И девочка заплакала.

И все равно никто не пришел приласкать и утешить ее, и постепенно слезы остановились.

На дороге, среди камней и обломков досок, девочка увидела котелок, в котором мама варила гречневую кашу. На донышке еще были остатки полусырых зерен, и девочка села на дымящийся серый камень и по зернышку съела кашу, которую варила мама. Молока и масла, как привыкла девочка, в каше не было, но в котелок падали девочкины слезы, и каша стала соленой, и она съела ее всю до последнего зернышка, а потом повесила пустой котелок себе на руку, накрыла голову какой-то тряпочкой, достав ее из-под камня, который раньше, должно быть, держал стену их дома, и пошла обратно по лесной тропе искать свою бабушку.

Девочка видела бабушку нечасто, даже реже, чем своего старшего брата, но бабушка звонила на каждый день рождения, и мама просила девочку писать открытки на Новый год и другие праздники. Еще она помнила, как они однажды ездили к бабушке в гости: папа вел машину долго-долго, девочка проголодалась и расхныкалась, а мама достала из сумки пирожки и дала ей поесть по дороге, хотя сначала говорила, что есть в машине нельзя, потому что грязно и укачает. Девочка съела пирожок с повидлом и успокоилась, а потом они приехали к бабушке, и та угощала их всякими разными пирожками и печеньями, а мама сначала говорила, что ребенку достаточно сладкого, а потом сама стала есть пирожок за пирожком, и папа смеялся и пел песни, и бабушка тоже пела песни, и голос у нее был низкий, даже ниже, чем папин.

Теперь девочка отправилась по тропинке к бабушке. Она знала, что в лесу водятся страшные звери и еще более страшные люди, и маленькой девочке опасно тут идти, особенно в темноте, а до бабушки ей точно придется дойти в темноте, ведь и на машине они тогда долго ехали. Но что еще ей оставалось делать!

Девочка также знала, что в лесу есть грибы и орехи, и еще добрые люди, они тоже встречаются в дремучем лесу. И она пошла по тропе. Котелок раскачивался у нее на руке, голова девочки была прикрыта испачканной в саже, но все же красивой тряпочкой, и платье у нее было красивое и почти чистое, грязь от падения в канаву уже подсохла и была почти незаметна.

Девочка знала, где течет ручей, и для начала вышла к нему по дну оврага, умылась, напилась и набрала полный котелок, после чего он перестал раскачиваться, но давил ей на руку. А она все равно несла его по дороге, отпивая воду на ходу глоток за глотком, и котелок стал сначала легким, а потом снова пустым, но к тому времени уже спустилась ночь, было не жарко, пить не хотелось. Но в темноте дорога пропала, и оказалось непонятно, куда ступать. Девочка решила остановиться на ночлег. Как мы уже говорили, она хорошо лазила по деревьям, и тут выбрала крепкую сосну, по ее старым сучьям забралась до развилки, от которой отходили целые три толстые ветки, так что посередине получалось как будто сиденье, где она и устроилась.

Весь день, когда девочка шла по лесу, она не смотрела на грибы и ягоды, и теперь у нее забурчало в животе от голода. Но девочка решила, лучше пересидеть ночь на дереве и поискать ягоды утром. Она повесила котелок на сучок повыше головы, словно бы это была лампа над кроватью, обвила одну ветку ногами, а другую, по другую сторону ствола, руками и задремала.

Она несколько раз просыпалась от крика совы и шелеста крыльев едва ли не над головой. Но по крайней мере ее не будил гул самолетов, как последние ночи. Когда девочка просыпалась, она смотрела на половинку луны, ползущую по небосводу за пересеченьем ветвей. Потом луна скрылась и наступил мрак, в котором звезды перемигивались с круглыми, как тарелки с кашей, глазами птиц в темном лесу. А потом снова вышла, выглянув из‑за густого облака, луна, и мир озарился ее лучами, как на черно-белой картинке из книжки со сказками, которую читала девочке мама. Там, в сказке, были страшные звери и еще более злые люди, но все заканчивалось хорошо, и девочка знала, что и у нее все будет хорошо, и совсем не боялась.

Ветки деревьев раскачивались в лунном свете, словно в волшебном театре, и то приоткрывали следующую сцену, то закрывали вновь. Еще это было похоже на пляску холодного огня вместо жара печки. Девочка поежилась, не отрывая рук от дерева.

Из-за колючей ветки загорелись два круглых глаза, словно две луны спустились на дерево поближе к девочке.

– Ты кто? – шепотом спросила она.

– Белочка, – так же шепотом отозвался неизвестный.

– Что-то ты крупноват для белочки, – не поверила девочка.

Глаза закрылись и открылись снова.

– Хорошо, тогда волчок.

– Волки не лазают по деревьям, – возразила девочка.

– Правда, волчок. Я родился маленьким, очень маленьким, меня всегда забывали покормить, старшие братья убегали от меня, а я терялся, и никто не искал меня. Никто из моей семьи. Они стыдились, что я такой слабый, что ничего не умел делать по-волчьи. И когда я совсем потерялся, то упал в лисью нору и меня воспитали лисички.

Девочка начала различать во тьме серую тень, контуры понурого зверька, сидящего на ветке подальше от ствола, поближе к котелку. Зверь в самом деле был похож на волчонка. Он по-собачьи наклонил голову, длинный язык пробежал вокруг морды.

– Лисы не лазают по деревьям! – твердо ответила девочка. Она точно знала.

– Да какая разница! Я лазаю, – сказал волк. – Пришлось научиться, а то внизу столько хищников.

– А ты что же, не хищник? – девочка выпрямилась в своем гнезде и расплела руки и ноги. Спать все равно уже не получится, а если не спать, она сможет и сидя удержаться между веток.

– Не хищник, – грустно согласился волчок. – А тут знаешь сколько на самом деле хищных диких зверей, ух!

– Я пока только день по лесу иду, никого страшного не видела.

Девочка помолчала.

– А это так сложно, чтобы тебя не съели хищные дикие звери? Мне бы до бабушки дойти, а то у меня дом сгорел и мама с папой пропали. А брат воюет. У меня только бабушка теперь есть.

– Сложно, но у меня получается.

Оба помолчали.

Совсем рядом заухала сова. Девочка от неожиданности вздрогнула и обхватила руками ветку.

– А ты можешь проводить меня до бабушкиного дома? – наконец попросила она.

Волчок еще раз облизнулся.

– А у тебя каша есть? – он покосился на котелок.

– Нет, я все съела.

– Жаль. Так пахнет гречневой кашей. Ты все-все съела?

– Все-все.

– Так жаль, так хотелось каши. Так пахнет.

Девочка не слышала запаха, но почувствовала, что тоже очень хочет есть.

– Но у моей бабушки всегда много еды, – вспомнила она, – бабушка приготовит нам много гречневой каши, тебе и мне!

– Тогда пойдем!

– Ты подожди, ты куда, темно ж еще, страшно, самый страшный час…

Но волчок уже лез вниз, осыпая чешуйки коры и сосновые иголки, и девочка подхватила котелок и полезла вслед за ним. Она хотела посмотреть, как же он спустится, но, когда она ступила на землю, волчок уже спрыгнул вниз и возник перед ней лохматой черной тенью. Роста он был выше нее, его белые зубы, почему-то незаметные, когда они сидели на ветках, засверкали в лунном свете, словно он весь состоял из огромных круглых глаз и сверкающих зубов.

– Ну что, пойдем? – как ни в чем не бывало сказал волчок и опять облизнулся.

Девочка подумала, что, если бы он хотел ее съесть, он мог бы сделать это еще на дереве, когда она спала, или когда они разговаривали, или как только она спустилась, и решила не бояться.

– Пойдем, – сказала девочка.

И они пошли.

Вначале в лесу было темно, и они шли медленно. Девочка то и дело спотыкалась. Но волчок шагал рядом с ней, и от его шкуры исходило тепло. Девочка положила руку, другую, не ту, в которой несла котелок, волчку на спину и пошла, опираясь на зверя.

Так они и шли, пока небо над деревьями не начало светлеть. Вместо серебряной черноты ночи пришли серые сумерки, и девочка поняла, как сильно устала и хочет спать. Она все больше спотыкалась, пока не уцепилась за спину волчка уже обеими руками. Котелок ударил волчка по боку, и он обернулся, сверкнув острыми зубами.

– Хррр… Залезай! – волчок улегся у ног девочки, подставляя ей спину.

Девочка забралась на него и уткнулась лицом в шерсть.

– Только не спи, не то свалишься! – волчок осторожно поднялся и переступил с лапы на лапу. – Держишься?

Девочка кивнула. Ей очень хотелось спать. Но она вцепилась обеими руками в жесткую шерсть, пахнущую мхом и грибами, и зажмурилась.

– Тогда поскакали.

Сон с нее сразу сдуло. Какой уж тут сон, когда волчище несется по лесу, не разбирая тропы. Девочка улетала с его спины вправо-влево, пока ее приятель перепрыгивал через бурелом, поваленные деревья и поросшие мхом камни, пролетавшие мимо них в предрассветных сумерках. У нее ухало в животе, зубы стучали друг о друга, а тряпочка, которой она укрывала волосы, слетела с головы и пропала далеко позади.

Первый ее вопрос, когда волк наконец остановился, оказался про тряпочку, словно этот грязный, испачканный в саже и засохшей крови обрывок ткани – самое главное, что у нее было.

Волк лишь облизнулся в ответ. И в самом деле, где искать эту тряпочку, если она соскользнула с ее головы в лесу, они уже так далеко убежали.

– Есть хочешь? – спросил он вместо того.

Девочка только покачала головой. Есть ей расхотелось. Снова клонило в сон, лечь на мох, обхватить колени руками и уснуть. Опустившись на землю, она прислонилась к волчьей лапе.

– Когда мы придем к бабушке? – жалобно спросила девочка.

– Скоро, – волк посмотрел по сторонам, прежде чем ответить. – Вон уже ее домик, через луг, за рощей. Если не встретим никого. В этом лесу волки водятся. И охотники. И еще неизвестно, кто страшнее.

– Тебе ли бояться волков? – удивилась девочка.

– Они меня за своего не считают. Сказал же, я белочка. Съедят и не задумаются.

– А для охотников ты волк… – протянула девочка.

– Именно. Да и ты теперь тоже, имей в виду. Охотничьи собаки тебя тоже за волка будут считать.

– Ну и пусть считают! Наплевать мне на всех собак! У меня бабушка, у нее, знаешь, какой пес во дворе сидит? Его все ваши волки, все ваши охотничьи собаки боятся!

Волк поежился.

– День уже, лучше переждать, спрятаться, пока нас не заметили.

Девочка задрала голову к волчьей морде. Зверь возвышался над ней грозовой тучей, проявившейся под смутным небом, чтобы то ли пролиться дождем, то ли исчезнуть без следа белым облачком над горизонтом. Девочка все-таки почти не спала этой ночью.

Но роща была такой прозрачной, а луг таким близким, что она взмолилась:

– Дорогой, милый волчок, давай еще поскачем, ведь недалеко совсем. Меня бабушка ждет, она за меня волнуется.

Волк тяжело вздохнул.

– До рассвета можем не успеть. А по свету мне нельзя.

– Успеем, волчок, смотри, все небо в тучах! Солнышко не скоро появится, а ты так быстро бежишь, ну что тебе стоит перескочить через этот лужок? Одним прыжком перепрыгнешь! А по березкам можно вообще по веткам проскакать, ты же моя белочка!

Волк засмеялся.

– Хорошо поешь! И медведя уговоришь. Тебя, что ли, Машей зовут?

– Меня зовут, – девочка задумалась, – звали… звали раньше, а теперь никто меня не зовет.

– Так и я тебе не медведь, не надо мне твои песни петь. Не пройдет это со мной.

– А что пройдет? – подпрыгнула девочка. – Что пройдет, волчок? Ты что-нибудь хочешь от меня?

– Да что с тебя взять, замухрышка…

– Очень даже взять, – обиделась девочка. – Бабушка тебя пирожками накормит. А я… я за тебя замуж выйду, когда вырасту.

Волк снова засмеялся.

– И зачем мне такая жена? Всю дорогу на спине таскать?

– Очень даже жена! – девочка сорвала пучок травинок и принялась быстро-быстро плести венок, – отличная жена, я и шить, и готовить умею, и берлогу твою буду в чистоте держать.

– Я говорю, ты меня с медведем путаешь, – волк опустился на траву рядом с девочкой. – Давай поспим пока.

Но девочка уже продевала венок ему на лапу, а сплетенную в колечко травинку – себе на палец.

– Все, мы с тобой обручились. Теперь ты должен меня слушаться, а я говорю, побежали дальше, прямо сейчас, через пять минуточек уже у бабушки будем.

– Ну если должен, – распахнул пасть волк, – то что поделаешь. Залезай.

Небо над серединой луга из серого становилось прозрачно-голубым.

– У нас мало времени, залезай давай.

Девочка привычно ухватилась за гриву волка.

– Не бойся, доберемся затемно, волчок, миленький. Поехали!

Но волк, только что подгонявший девочку, стоял не шевелясь, только дрожал и пошатывался. Наконец он шагнул вперед, осторожно поставил лапу на траву. Потом другую лапу. Они медленно шли через луг, словно по болоту, и кочки уходили из-под лап волка. Сколько девочка ни смотрела на траву, прозрачно пахнущую свежестью и цветами, она не видела никаких кочек, но волк шагал тихо, на полусогнутых, застывая на каждом шагу. Он словно бы уменьшился под девочкой, она уже обхватывала всю его спину, а ее ноги свешивались позади спины волчка.

Небо призрачно розовело сквозь густую тучу вдоль линии горизонта.

Из-под лапы волчка вылетела крупная муха. Или оса. Или шмель, девочка не увидела, только услышала быстрое низкое жужжание. На следующем шагу – еще одна. Через несколько мгновений мухи зажужжали вокруг них со всех сторон.

Девочка размахивала пустым котелком, отгоняя мух, но они пролетали его насквозь, оставляя рваные дыры.

Девочка чувствовала, как вздымается и опадает волчья грудь, она держалась за его шкуру едва ли не крепче, чем когда они скакали через бурелом. И все же он продвигался вперед. Они уже поднялись на вершину лужка, и девочка увидела редкую березовую рощу, и различила за ней бабушкин домик и знакомую фигуру на пороге.

Густые тучи закрывали небо, но сквозь тучи уже пробивался первый утренний свет. Глаза девочки слезились от солнечных лучей, а волк под ней стал совсем прозрачным.

– Осторожно! Ты бежишь сквозь деревья!

Волк только глухо зарычал.

Мухи здесь жужжали оглушительно. Еще и сыч пролетел над головами, так что воздух загудел и затрясся и с берез посыпались сухие ветки.

Фигура у дверей поднесла руку ко лбу, всматриваясь в них. Из-за ее спины из дома на крыльцо шагнула еще одна фигура, повыше первой, в красивой военной форме, и еще одна, и еще одна.

Дворовый пес ярился на цепи, не слышимый за жужжанием мух.

– Кто это там идет? – услышала девочка.

– Бабушка, – хотела закричать она, – это я, я, я… – когда целый рой мух обрушился на нее и сбросил на землю.

Сжимая под мышкой мехового волчонка, девочка лежала у порога своего дома, нелепо подвернув под себя ногу, и улыбалась в низкое небо, спешащее укрыть ее ливнем.