В следующий раз — на следующий день — мы нашли ее лежащей в воде. Она зашла очень далеко в своем сне и рухнула на берегу ручья. Ноги остались в воде, остальное тело распласталось на траве: она была похожа на тюленя больше, чем когда-либо, при этом пыхтела, как як. Мы с Бауаа вышли из дому, чтобы принести чистой воды в небольшую зеленую бочку. Небо над нами менялось очень быстро, вдали его почти заслоняли темные космы дождя, за горой Семи Неторопливых Человек — там, где, скрючившись, сидит Ёсохбаатар-Девятый, — грохотал гром. Высокие травы с величественным шелестом гнулись волнами на ветру. Да, это было красиво. Даже Бауаа это понравилось. Там вот и распласталась туша Пагмаджав, задравшаяся одежда наполовину оголила ее толстый живот, рядом валялся дорожная сумка. Мы с двух сторон обхватили ее подмышки и попытались вытащить из воды, но наши пальцы соскользнули с ее жирных плеч, и мы сами повалились на спину. Сдвинуть ее было невозможно даже вдвоем.

— Давай-ка быстро, — сказал я Бауаа, — сбегай приведи кого-нибудь на помощь: мы должны поставить ее на ноги и отвести к ней домой или хотя бы вытащить на берег.

— Нафиг нужно, — ответил Бауаа, — я не хочу.

Бауаа готов брюзжать по любому поводу.

— Быстро, — повторил я сухим тоном. И он ушел.

Спустя десять минут он привел дядю Омсума — единственного, кого смог найти, потому что тот всегда сидит без дела, ведь он слабоумный и к тому же немой. И глухой. Едва завидев Пагмаджав, дядя Омсум бешено завращал глазами — как будто от страха, что встретил демона. Дело в том, что он всегда побаивался ее, ведь она предсказывает будущее и видит сокровенное. Дядя Омсум похож на суслика: маленький, пугливый — глазки всегда бегают по сторонам — и очень глупый.

«Подойди и помоги нам», — показал я жестом. Он потряс головой в стороны:

— Гм-гм!

— Блин, да помоги же нам! — Я схватил его за руку — может быть, слишком жестко, потому что лицо у него перекосилось. И все же он помог нам, и, сначала вытянув, будто мешок, толстенную Пагмаджав на траву, менее чем через час мы были уже у нее дома. Понадобилось еще какое-то время, чтобы затащить ее на матрас, прислонить спиной к стене, надеть на голову колпак и вставить ей в руки инструменты из ее сумки, на дне которой я заметил обрывок бумаги с каракулями слов. Довольно долго она так и сидела, не двигаясь, мы же подпалили душистые палочки, потормошили ей голову, чтобы немного пришла в себя, дали ей поесть. С ней это просто, достаточно поднести ей ко рту кусочек сушеного творога — оп, и готово: она хватает губами, жует и прогладывает, даже не просыпаясь.

«Ты жрешь всегда, ага, вне зависимости от обстоятельств, дуреха здоровенная».

«Придержи язык, засранец, мне это нужно, чтобы проснуться…»

«Ну да, конечно, ты должна поесть, чтобы проснуться, и чтобы уснуть, и чтобы ходить, и чтобы думать, и чтобы согреться, и чтобы что еще?»

«Не суй нос не в свои дела, деточка, лучше послушай, что я должна сообщить».

Слушать там было нечего: Пагмаджав все еще не очнулась, да и я ничего не сказал вслух — просто услышал ее мысли, предваряющие вещание. Начала она с тихого покачивания головой, это длилось так долго, что стало выглядеть комичным. Даже дядя Омсум захохотал, как сумасшедший, — впрочем, он такой и есть. Бауаа тоже рассмеялся и стал преувеличенно повторять своей круглой башкой движения головы Пагмаджав — он ведь маленький и толком не умеет себя вести. Я тоже посмеялся, но сдержанно. Короче, повеселились все.

Я раскурил свою трубку и сделал пару затяжек: обычно курить мне запрещают, но это поможет вывести ее из ступора. Дядя Омсум жадно протянул ко мне руки, надеясь, что дам затянуться и ему, но я сделал вид, будто не замечаю его. Он крякнул от досады, но я сделал вид, будто не слышу. Затем вставил чубук между толстых губ Пагмаджав, и мы напрягли внимание. Говоря «мы», я подразумеваю, в основном, себя, поскольку Омсум был плотно занят поиском осыпавшихся крошек творога, а Бауаа было на все наплевать. Я напряженно ждал, но ничего не происходило: по-прежнему покачивалась ее большая голова, и это все.

— Нужно вдуть ей дыма в рот, — сказал я Бауаа.

Он поджал губы:

— Не хочу, мне противно, почему я?

«Да, почему он, а не ты, сопляк: боишься, что получишь от меня страстный поцелуй? Или что съем тебя без соли? Ты прав, на днях я это сделаю».

Я не удостоил ее ответа: людоедкой она только прикидывалась.

— Потому, что кончается на «у», и хватит об этом, — сказал я Бауаа.

— Нет!

— Да! — закрыл я обсуждение, заставив брата набрать в рот дыма из трубки и подтащив его к лицу Пагмаджав. Он сморщил нос, ухватился за жирные плечи Пагмаджав, раздвинул ее толстые мясистые губы указательным пальцем, который в этот момент показался смехотворно маленьким, приблизил свой рот и, все же не касаясь губ Пагмаджав своими, дунул. Тем временем я окропил пол вокруг них кобыльим молоком и помахал в разные стороны метелкой из перьев для выметания духов, затем ударил в барабан. Что касается дяди Омсума — он, полный страха, съежился, обхватив руками колени, перед этажеркой со священными изображениями. «Хватит придуриваться», — бросил я ему, хотя это без толку, он же глухой. По зеркалу, кажется, пробежала легкая рябь. Пагмаджав что-то произнесла, но мы ее слов не поняли, и снова вошла в ступор.

«Тупая толстая лягуха, тебе что, было трудно сделать лишнее усилие?»

«Заткнись, микроб, ты ведь даже по-настоящему не существуешь. Да, Сюргюндю, я знаю, это всего лишь ребенок. Но в действительности это маленький негодяй — как и тот второй, его брат, не помню его имени».

«Сюргюн… что?»

«Сюргюндю, сопляк, Сюр-гюн-дю — это от нее я узнала то, что должна вам сказать».

«Не знаю никакой Сюргюндю, как она выглядит — толстая корова вроде тебя?» (Вот этих слов я не говорил, Пагмаджав сама их подумала.)

«Да умолкни ты наконец, звереныш, возьми пример хотя бы с твоего дяди — сядь и обними коленки на кривых ногах своими обезьяньими лапами, а ты, недомерок со щеками, похожими на попку, не вздумай открыть рот, иначе брошусь на тебя и съем без остатка, лучше выслушайте то, что должна поведать вам Пагмаджав, а вы должны будете разнести это сообщение дальше».

И мы стали слушать то, что Пагмаджав, которая была уже здесь, но немного еще там, рассказывала нам или, скорее, своему зеркалу, — рассказывала очень быстро, с полузакрытыми глазами, переходя иногда на какой-то неизвестный язык, и тогда мы ничего не понимали, но и ту часть рассказа, что была на нашем языке, мы поняли не намного лучше.