Шел уже одиннадцатый час следующего вечера. Чэнь-Костлявый только что дочитал «Поворот винта»[80] и приготовил себе чаю. Собирался поработать с рукописями, но призадумался, с которой именно: он писал попеременно сразу четыре истории и еще не решил, какую из них попытаться продолжить в первую очередь. Впрочем, сделать правильный выбор заранее ему не удавалось почти никогда: едва присев к письменному столу, он тут же менял намеченную тему. Да и какой смысл насиловать себя? Некоторые сказали бы, что Ванлинь ждет вдохновения, и он не стал бы с ними спорить: пусть говорят что хотят, лишь бы не мешали.

Он уже наливал себе в чашку чай, когда в дверь постучали. Это была Ирина: она вошла, радостно улыбаясь, и чмокнула его в обе щеки.

— Я не слишком тебя отвлекаю? Просто захотелось узнать, как ты тут поживаешь.

— Все хорошо, присаживайся, — сказал Ванлинь, доставая вторую чашку для чая. — Я предполагал, что ты скоро появишься.

Вовсе она ему не мешала, нисколечко, даже если собирался написать что-нибудь. Ему было приятно общество Ирины — одновременно чуткой, слегка взбалмошной, но и серьезной, как бы беззаботной, временами странной, почти смущающей.

Они сели друг напротив друга, хотя сделать это в тесной комнате было не так просто. Разговор тек непринужденно. Вспомнили тихий ужас, пережитый вместе в лесу, и посмеялись. Поговорили об Агване, поджидающем, когда же Ванлинь зайдет к нему выпить чаю, и о Гэирге, которого (и его собачку-фенека) никто не видел со дня приезда Ванлиня, после их встречи под домиком на сваях. Затем они некоторое время помолчали. Ванлинь машинально подвинул на угол стола и подровнял ворох исписанных страниц.

— Ты сам все это написал? — спросила Ирина.

— Да. Когда не гуляю по сибирской тайге, то большую часть времени занимаюсь тем, что пишу. Моя сестра полагает, что это все пустое.

— И… о чем же ты пишешь? — спросила она, показав на листы бумаги, исписанные аккуратным почерком.

— Ну, у меня в работе всегда несколько рассказов. В настоящее время — четыре: монгольская фантазия об ученице шаманки и ее приятеле-мальчишке; в другом говорится об отшельнике из пустыни на юге Америки; потом, рассказ о жизни леса с точки зрения орла; и еще одна история, более реалистичная, — о Чжу Вэньгуане, про него вон там есть статья, — он показал на английскую газету, которую пару дней назад принесла ему хозяйка дома. — Первые две хорошо продвигаются, а другие две я только начал.

— Чжу Вэньгуан? Кто это?

— Сыщик. Его в Китае все знают. По-другому его называют Цзо Ло, то есть Зорро. Ты ведь слышала о Зорро?

Глаза Ирины засияли.

— Дон Диего де ла Вега — да, конечно. Лис в маске, защитник вдов и сирот…

— Верно. А вот Цзо Ло защищает, в основном, женщин, насильно выданных замуж. Молодых бедных крестьянок на юге страны довольно часто продают старшим по возрасту и чуть более зажиточным крестьянам, пожелавшим жениться. Поначалу их держат под замком, а потом, когда родится ребенок, им становится еще труднее сбежать от нелюбимого мужа. А если бы и удалось — от них отвернулась бы собственная семья, ведь клеймо бесчестия легло бы и не нее. Мужья, как правило, считают их своей законной собственностью и, при случае, безжалостно мутузят. В деревнях жену, между прочим, называют у ли — «предметом обстановки». Жизнь женщины низводится до статуса вещи — утробы, которую можно оплодотворить.

— Но… это же ужасно, — пробормотала Ирина, тараща глаза.

— Да. Однако крестьяне не для того покупают невест, чтобы только поизмываться над ними. Просто так всегда и происходило, и они считают совершенно естественным распоряжаться тем, что купили — кстати, за солидную для их тощих кошельков цену. Что ты хочешь, это люди неграмотные, они всего лишь продолжают традиции и обычаи, которые им с детства внушали как существовавшие всегда.

— Сколько стоит девушка? — спросила Ирина.

— Сейчас уже, в эквиваленте, несколько тысяч долларов. Для них это очень большие деньги.

— И… многие покупают невест?

— В общем, да. Где-то между десятью и пятьюдесятью тысяч случаев в год.

Ирина опешила.

— А полиция, местные власти, соседи — все об этом знают, но воды в рот набрали?

— У них там круговая порука, все одним миром мазаны — покупатели, полиция, соседи, зачастую и семья невесты. Власти этого обычая не одобряют, но смотрят сквозь пальцы. Так что жаловаться некуда.

— Несчастные девушки… А твой сыщик — он что делает?

— Он вмешивается, когда кто-нибудь из таких женщин — более мятежная, чем другие, — взывает к нему о помощи, обычно через посредника. Он похищает их и куда-нибудь увозит, поскольку спорить с мужьями, доказывать, что они держать жен под замком противозаконно, нет никакого смысла. Чтобы их потом не разыскивали, женщины в большинстве случаев вынуждены оставить детей у мужа, поэтому мало кто из них и пытается сбежать. Это ведь простые неграмотные крестьянки, они с юных лет хорошо знают, что могут оказаться в такой ситуации. Многие считают ее вполне естественной. К тому же они вообще смотрят на жизнь по-фаталистски.

Ирина задумчиво смотрела перед собой. Некоторое время они помолчали.

— А сам-то ты почему выбрал эту тему? — спросила она вдруг, поворачивая на весу пальцами обеих рук горячую чашку.

— Ну… Это ведь очень романтично: сыщик, ночной мститель, защитник бедолаг-крестьянок, проданных — иногда и перепроданных — замуж, втайне проводит разведку и готовит побег несчастных жен, при случае вступает в драку с родственниками мужа, разбивает оковы древних варварских обычаев… Мне кажется, неплохой персонаж для сборника рассказов.

Ванлинь прервался, чтобы отпить глоток чая.

— Кроме того, — продолжил он, — сейчас появилась еще одна идея.

— Даже так?

— Да. И она связана с тем, что случилось тогда под хижиной. До сих пор думаю об этом. Кстати, кто тогда… собака, похожая на лиса, Гэирг, ты или дух озера?

Ирина улыбнулась и не ответила.

— Ладно. В общем, кто-то из вас говорил мне о человеке в пещере. И мне захотелось написать историю о чем-то подобном: один из персонажей, разыскивая другого, обнаружит его труп в пещере. Ничего особенного, сама видишь. Фишка в том, что это могло бы стать продолжением другой истории — я начал ее в Пекине — об одном типе, который всё бросил и удалился жить как раз в пещеру посреди пустыни. Попытаюсь здесь продолжить ее, ввести пару новых действующих лиц, которые отправятся на поиски и, в конце концов, найдут его тело в пещере. Такой вот теперь у меня замысел… Но он может и поменяться. Я не очень… скажем, постоянен, с этой стороны.

— Как же замечательно иметь столько проектов, — сказала Ирина мечтательно. — Мне, пожалуй, тоже хотелось бы посвятить себя литературе.

Ванлинь налил им обоим свежего чая.

— Ну так давай, это просто — сказал он. — Нужно всего лишь нырнуть с головой. Даже если тебе, по большому счету, нечего рассказать, историю зачастую рождает сам процесс письма. Письмо как бы само себя подпитывает.

— Воображения-то мне, вроде бы, всегда хватало. Но одного этого, наверное, мало?

— Да, этого не достаточно, — ответил Ванлинь. — Плод фантазии не всегда становится произведением литературы. С другой стороны, существуют хорошие книги, где игры воображения может почти и не быть. Причем, никакого противоречия здесь нет. Правда и то, и другое. Что-то похожее ты сама говорила о взаимосвязи разных реальностей — помнишь?

— Думаю, моя бабушка — Шошана — согласилась бы с тобой, — сказала Ирина. — Истории, которые она мне иногда рассказывает, тоже подпитывают мою фантазию. Она ведь медиум — ты уже догадался?

Ванлинь отпил глоток чая.

— Как я мог догадаться? — спросил он, поставив чашку на стол. — У меня ведь нет твоего дара.

— Она действительно такая. Необыкновенная. Скорее всего, это от нее я унаследовала некоторую способность к ясновидению. О своих опытах рассказывает редко, но я точно знаю — она медиум невероятно могущественный и очень известный, при этом она очень скромная. Часто говорит, что Байкал — место особенное, один из тех уголков земли, где дистанция между миром людей и миром духов совсем короткая. А еще она сказала, что вокруг озера существует множество порталов — пропускных пунктов. Один из них и находится под домиком, где мы с тобой были, и я уверена, такой же есть где-то в лесу, куда наведывается Гэирг. Бабушка приезжала этим летом, и Дианда говорил с ней. Не знаю, что именно там было сказано. Говорила с ним одна, без посредников: она сама достаточно сильна, чтобы общаться с духом озера напрямую, без меня и Гэирга.

— Что касается меня, — сказал Ванлинь, — думаю, мой дедушка был шаманом, хотя я в этом и не уверен.

— Тот самый, из книги?

— Да. Я уже упоминал — он пропал в лесу. Подозреваю, его заманил туда зов, слышный лишь ему одному, как это, если не ошибаюсь, случается у шаманов. Говорят, шаманский дар переходит от деда ко внуку.

— Значит, ты тоже можешь стать шаманом?

Ванлинь пожал плечами.

— Если мой дедушка действительно был им и если его способности передались мне, то это возможно. Но вот когда я ходил прогуляться в лес с тобой, а потом, сегодня, в одиночку — должен признать, что совсем ничего такого не почувствовал, разве что эстетическое удовольствие получил…

— Так уж и ничего, ты уверен? — спросила Ирина с легкой усмешкой.

— Нет, ну, было еще ощущение тихого ужаса, это правда… Но немного струхнуть там пришлось, кажется, не только мне одному?

— Потому что я тебя сопровождала, вот и всё, — ответила она неожиданно серьезно. — Не исключено, что это чувство ужаса предназначалось только тебе. Возможно, оно было послано тебе как испытание. И если бы ты смог победить его, то получил бы пропуск в иной мир и обнаружил бы в себе талант шамана.

Ванлинь рассмеялся.

— А может, наш страх тогда предназначался тебе: ты должна была перебороть его, чтобы пройти в заколдованное место, которое ты искала — в которое ходит Гэирг. Или же он был послан сразу нам обоим…

— Ты прав, — пробормотала Ирина. — Зря мы тогда не пошли дальше.

— Нет, — продолжил Ванлинь, — думаю, из меня такой же шаман, как писатель — если не хуже. У моего деда просто поехала крыша, вот и всё, это не сделало его шаманом, а уж его внука тем более. И я вот люблю писать истории без начала и без финала, просто ради удовольствия, мне нравится выстраивать их, нырять в них с головой, но разве это делает меня писателем? Пока что не знаю.

— Ты когда уезжаешь? — спросила Ирина.

— Послезавтра утром. Доберусь до Улан-Удэ, а там сяду на поезд до Улан-Батора. Навещу там двоюродного брата: не виделись с ним уже лет пятнадцать.

Ирина взглянула на него удрученно.

— А мне вот надо ехать завтра, рано утром. Мои родители сейчас здесь, нам надо вернуться в Иркутск. Сама-то я собиралась уехать позже. Кажется, у них какие-то проблемы на раскопках.

Ирина, замолчав, опустила печальный взгляд на пол, Ванлинь тоже не знал, что сказать. Он готов был признаться себе, что, хотя приехал сюда всего на несколько дней и прекрасно понимал, что рано или поздно им с Ириной суждено попрощаться, он все же не мог себе представить, что это произойдет на самом деле. Все эти дни он жил, совершенно не заботясь о текущем времени, словно совсем маленький ребенок, свободный от груза прошлого и беспокойства о будущем.

— Ты уже уезжаешь… Очень жаль… — смог он, наконец, выговорить. — А ведь могли бы еще вместе прогуляться завтра…

Вновь повисла тишина.

— Будешь думать обо мне? — спросила вдруг Ирина, подняв голову и погружая взгляд в глаза Ванлиня.

Четверть секунды Чэнь-Костлявый поколебался. У него было ощущение, что ее слова напоминают признание в любви, и это его немного смутило. Тем не менее он чувствовал к этой странной недоступной девчушке с почти белыми волосами и большими грустными глазами, такой то милой, то неуклюжей, тревожное влечение, отрицать которое он не мог.

— Конечно же, я буду думать о тебе, — сказал он негромко, не сводя с нее глаз. — Ты не из тех, кого так просто забывают. Мы могли бы переписываться, если хочешь. Вернее, будем переписываться обязательно.

— Я должна идти, — произнесла Ирина вдруг.

Она наклонилась к Ванлиню и поцеловала его в губы.

— Не забывай меня, — сказала она.

Затем повернулась и выбежала за дверь, оставив Ванлиня совершенно ошеломленным, с колотящимся сердцем.

Тесная комнатушка погрузилась в густую звенящую тишину. Ванлинь поднялся, подумал и снова сел, опять встал, прошел несколько шагов от стола к кровати, затем от кровати к столу и снова присел. Тогда-то и вспомнил, что они не обменялись ни адресами, ни телефонными номерами. Вскочил и торопливо вышел. Помчался наугад по пустым и темным улочкам поселка, не зная, где искать Ирину: он ведь даже не спросил, где она тут живет. По пути никого не встретил. Спустя минут десять, когда у него появилось ощущение, что бежит по тем же переулкам второй раз, пересекает те же занесенные песком пустыри, несется вдоль тех же изб с давно погасшими окнами, он сдался. Но прежде чем вернуться к себе, направился на узкий песчаный берег, где пару дней и целую вечность назад Ирина впервые заговорила с ним, слегка при этом напугав. Серп луны был совсем тонким, в почти полной темноте с дружным ритмичным шелестом набегали и откатывались невозмутимые волны. Внезапный легкий бриз заставил его вздрогнуть. Кое-что показалось ему странным. Напрасно вглядывался он в темень над озером. Хижина испарилась.