Когда он вернулся в усадьбу, хозяйка — сморщенная старушка, передвигавшаяся, опираясь на два костыля, роль которых исполняли две клюки, такие же кривые, как она сама, — приготовила и с широкой щербатой улыбкой подала ему ужин: копченую рыбу, жареную картошку, овощной салат, шоколадное масло. Время от времени она, выдвинув подбородок, жевала воздух деснами — при этом наружу выступали желтоватые нижние резцы, поднимались над верхней губой и касались носа. Незаурядное было зрелище.
«Смотрится эффектно, но не очень-то аппетитно», — подумалось Ванлиню, решившему дождаться, пока она выйдет, а потом уж приступать к еде. Поэтому он горячо поблагодарил хозяйку, но тут же сделал вид, что очень занят распаковкой своего багажа. Старуха обождала минутку, а затем, поняв, что постоялец не намерен сразу же садиться к столу и что у них, в любом случае, не получится поговорить хотя бы жестами, она махнула на прощание рукой и тихо исчезла.
Снятая им комната была, в сущности, сарайчиком, пристроенным к хозяйскому дому. Она была тесноватой, тихой, довольно уютной. Единственная дверь выходила на занесенный песком переулок, чуть дальше виднелось озеро. С другой стороны дом почти упирался в стену высоких деревьев — авангард тайги, что раскинулась на сотни километров вдоль отрогов Удокана и притоков Витима, теряясь далее в совсем уж безлюдных диких краях, населенных лишь волками, тиграми и медведями. В такой-то вот глухомани однажды заблудился вместе с другом его дед Эдвард Чэнь — им пришлось три дня прятаться в какой-то норе, пережидая внезапно налетевшую бурю, — и в таком же глухом лесу много лет спустя его дед сам вырыл похожую нору, в глубине которой и умер.
Ванлинь представил себе орла, облетающего, играя с ветром, свистящим в его длинных перьях, этот бесконечный лес, постепенно уклоняясь к северу вдоль тонких серебристых змеек-речушек, легко и плавно скользящего в потоках голубого воздуха, созерцающего мелкий трепет волн на поверхности темных озер. Орла можно было бы назвать Лелио Лодоли: красивое имя для орла, сочетающее текучесть согласных и заливистую трель гласных. Имя неплохо отражало благородную сущность этой птицы, скупые и точные движения ее головы, легкость воздуха, свойственную немного и ей самой, прозрачность неба, разрезаемого в полете, рассыпанный далеко под нею искрящийся жемчуг озер. «Лелио Лодоли летел уже три дня, при удобном случае иногда дремал на перине холодного воздуха, лениво парил, позволяя себе временами чуть отклоняться от курса, а летел он над густым ровным лесом, вечным и бесконечным». Ванлинь решил написать какую-нибудь историю с точки зрения этого орла — например, такую, где одним из героев станет зверек-гермафродит по имени Дианда, в котором сосуществуют пес и лиса: вспомнилось, что в историях о ведьмах и привидениях, которые ему в детстве рассказывала мама, лисы были волшебницами, принимавшими облик соблазнительных красоток, а псы, в свою очередь, символизировали мужскую силу.
Он устроился поудобнее, но почувствовал себя слишком уставшим, так что написал всего несколько строчек. Тогда он прилег и погрузился в недочитанную книгу Генри Джеймса. Незаметно уснул, но, к большому своему удивлению, снов не увидел, а такого с ним не случалось почти никогда — разве что по собственной воле, и, к тому же, он надеялся, что многочисленные события прошедшего дня снабдят его отборнейшим материалом для сновидений.
Погода на следующий день выдалась просто чудесная. Ванлинь изучил карту местности и решил прогуляться вдоль побережья. Надел на спину рюкзак и прошагал с ним весь день, прошел километров тридцать, в тайне надеясь обнаружить пляж с ощипанной травой, идентичный тому, что некоторое время назад видел во сне, и что бы на его краю снова спала полная женщина, похожая на ту, которую он так деликатно изнасиловал, однако в этот раз ему не повезло. Встретилось множество зеленеющих лугов, усеянных белыми и желтыми цветами, напомнивших ему просторы, виденные когда-то сверху во сне, но никого уснувшего где-нибудь на травянистом склоне — только четырнадцать чаек (Ванлинь успел посчитать их, поскольку те мирно бороздили ярко-синюю поверхность озера), уставившийся на него с нескрываемым любопытством сурок и, похоже, готовый броситься на него из поднебесья орел («возможно, сам Лелио Лодоли», — подумалось Ванлиню), несколько запаниковавших сусликов, забавно рыскающая вприпрыжку сорока и нагло неподвижная поначалу лиса: выждав несколько мгновений, она нехотя поднялась и засеменила прочь, время от времени оглядываясь, словно приглашая идти за собой.
Так и не заметив нигде спящей красавицы, он быстро утешился — настолько великолепны были открывающиеся во все стороны величественные пейзажи. Обширные участки прибрежной степи чередовались с рощами лиственниц, широкие песчаные пляжи — со скалистыми утесами, а взгляд скользил все дальше и дальше, затуманенный морским горизонтом, взбитый порывами ветра, залитый синевой. Ванлинь был в восторге. Вернувшись вечером, он сел за стол и продолжил писать рассказ, начатый в Пекине, — историю о человеке, пропавшем в пустыне, сам не представляя, чем она закончится. Старая карга принесла ему поесть и газету на английском, что заставило его задуматься, где она могла ее взять. Номер был примерно месячной давности — скорее всего, газету оставил случайный турист или же один из ученых, что работали с родителями Ирины. Там была всего одна статья, касавшаяся Китая, в ней рассказывалось о Цзо Ло — сычуаньском защитнике обездоленных, частном детективе, избравшем своей миссией возвращение в отчий дом (при необходимости — путем похищения) молодых крестьянок, насильно проданных собственными семьями замуж за крестьян, чуть более зажиточных, чем они сами.
Опустилась ночь. Его тело после прогулки ныло от усталости, но дух, наоборот, посвежел. Он уснул беспросыпно, снова без сновидений.
Проснувшись утром, сходил на другой конец улицы в магазинчик, торгующий табаком, утварью и съестными припасами, затарился водой и всякой снедью для пикника, упаковал все это в рюкзак. Когда они с Ириной прощались на берегу, выйдя из хижины на сваях, то условились встретиться в этот день, в десять часов, и прогуляться по лесу. И ровно в десять она постучалась в его дверь.
Опушка леса начиналась сразу за домом, в котором снимал комнату Ванлинь. Предыдущий день показался ему настолько приятным, что простая перспектива пойти взглянуть на неведомые дикие места рождала в нем предчувствие восторга, подобное тому, с которым накануне Рождества засыпает ребенок, твердо уверенный, что, едва проснувшись, найдет под ёлкой подарки. К тому же, он питал тайную надежду: говорил себе, что его, возможно, ожидает озарение — что-нибудь такое, что укажет на наличие у него шаманских способностей, которые, не исключено, сумел передать ему дедушка. Поэтому, как только они вошли в лес, его охватило чувство — несомненно, усиленное его собственными ожиданиями, — что он проник в иной мир — древний, захватывающий, ошеломляющий. Благоухание кореньев и листьев наполнили его радостью и признательностью, так же подействовали чуть прохладные лучи солнца, рисовавшие на земле сквозь переплетение ветвей подвижные узоры, и маслянистый аромат лиственниц, напомнивший ему запах костного мозга. Внутри него всё вдруг успокоилось, душа расправила крылья, грудь распирала уверенность в собственных силах. Он поделился этим ощущением с Ириной, и она ответила, что лес — это, действительно, иной мир, в котором движения духа порою перемешиваются с темными корнями, отягощенными нашим позабытым прошлым, полнокровной звериной дикостью. И нужно постоянно учитывать это, иначе могущество иного мира может натворить бед: о чем-то подобном рассказывают многие легенды — и местные, и западные, и, конечно, китайские. Ванлинь не стал спорить.
— Что бы я хотела тут найти, — сказала, немного помолчав, Ирина, — так это куда время от времени выбирается пройтись Гэирг. Наверняка, там тоже заколдованное место, «пункт пропуска», как под нашим домиком на озере.
Они прошагали все утро среди лиственниц и берез, пользуясь, при случае, старыми лесными тропками и сверяясь с компасом, чтобы не ходить по кругу и чтобы не слишком уж далеко углубиться в чащу. Повстречали косулю, обнаружили следы волка и, возможно, медведя, множество раз слышали треск веток на земле, шум панического бегства, подозрительное шипение, заставлявшее их отпрыгнуть на пару шагов назад. Спустя какое-то время, когда уже следовало подумать о возвращении и, к тому же, стало холодать, они услышали леденящее кровь рычание, в котором Ирина тотчас же узнала голос росомахи, самого кровожадного зверя сибирской тайги или даже всех лесов планеты. Они притаились и задержали дыхание, прислушиваясь и высматривая по сторонам источник угрозы, придавленные грузом тишины, увенчанные переливами бледных лучей солнца, просочившихся сквозь медленно покачивающиеся, поскрипывающие ветви в вышине. И приступ ужаса сковал тогда Чэня-Костлявого, вдруг ощутившего себя совершенно беззащитным посреди темного глухого леса — густого, безжалостного, совсем теперь не гостеприимного, наполненного неясными шорохами и подозрительными вздохами.
— Это правда, — прошептал он. — У меня в детстве была книга о животных, и там говорилось, что она маньяк, серийный убийца, самый опасный хищник в лесу. Лучше встретиться с медведем-гризли, тигром или львом, чем с росомахой, потому что, случается, она убивает без нужды, просто ради забавы.
Заросли перед ними становились все гуще, однако местами среди них угадывалось что-то вроде извилистой тропки, словно приглашающей последовать за ней дальше вглубь леса. Однако к этому времени птичьи распевы умолкли, и сумрак вокруг них стал сгущаться, а любой хруст веток и другие лесные шумы стали казаться зловещими, не говоря уж о вполне реальной возможности напороться на какого-нибудь лютого зверя. Оба они смутно ощутили, что оказались на подступах к невидимой меже, за которой-то и начинается иной мир, и если переступят эту границу, то скрытые угрозы, которые им почудились, станут более ясными, опасными, неотвратимыми. Молча и неподвижно стояли они, затаив дыхание, в лесной чаще, будто заключенные в отдельную каплю на пенном гребне волны обычного времени, и слова, чтобы узнать, что сейчас чувствует другой, им были не нужны. Не сговариваясь, вместе свернули с намеченного пути, а затем пошли назад к поселку, передумав углубляться в лесную чащу, и обоим это решение далось не легко, как если бы они из-за трусости упустили шанс сделать необычайно важное открытие.
Вскоре заросли снова стали менее сумрачными и густыми. Понемногу рассеялся и сковавший их страх. По пути много, наперебой говорили, будто это помогало снять заклятие того ужаса: Ванлинь — о своей сестре, очень красивой, обожающей математику и английские романы; о родителях и аварии, унесшей их жизни; о своем дедушке-гонконгце Эдварде Чэне, окончившем свои дни, скрючившись в норе где-то в сибирской тайге — возможно, в месте, похожем на это; о Монголии, о которой он мало что знает, хотя у него самого мать монголка; и о Пекине, который становится местами просто неузнаваемым. Попытался также объяснить Ирине систему четырех тонов[79] в китайском языке, и она покорно повторяла то, что он ей надиктовывал, хотя и не совсем точно. В свою очередь, Ирина рассказывала, о том, какая в этих краях зима; о Байкале, который, говорят, замерзает по всей поверхности в одну ночь, и по нему с января по апрель ездят автомобили; об Иркутске, где река Ангара не замерзает благодаря быстрому течению, хотя в городе три десятка больших островов, а до строительства ГЭС река разливалась, затапливая улицы, зимою из-за намерзания донного льда; рассказала легенду об Ангаре, любимой единственной дочери седого Байкала, у которого триста тридцать шесть жен — впадающих в него рек: отец соглашался выдать ее замуж разве что за богатого соседа, Иркута, но Ангара подмыла прибрежные скалы и сбежала к далекому красавцу, Енисею, о котором много слышала от чаек; говорила Ирина и о жизни в Иркутске, о его истории — особенно, как места ссылки туда и депортации оттуда, о его обманчиво идиллической уютности, об очень высоком уровне преступности, постоянно растущем числе наркоманов и ВИЧ-инфицированных — всё это просвечивало сквозь, в общем-то, жизнерадостную атмосферу города, где у нее много друзей; о смеси любви и печали, с которыми вспоминает родные места; и о родителях, часто оставлявших ее дома надолго одну. Поделилась она также парой случайно вспомнившихся мелких подробностей о французе и русском, пропавших в Монголии, но он пропустил их мимо ушей, поскольку не ощущал себя действительно причастным к этой истории, полагая, что его попытались втянуть в нее по чистому недоразумению. Долго вот так болтали они, быстро успокоившись, избегая упоминать о пережитом недавно страхе, шагая бок о бок, как два юных влюбленных, изливающих друг другу душу на лоне величественной дикой природы. Ирина не нашла место, куда наведывается Гэирг, Ванлинь же, не переставая думавший о своем дедушке, не сумел обрести шаманского откровения — а впрочем, по мнению Ирины, краткий приступ ужаса, посетивший его перед невидимой границей, возможно, был дебютом на этой стезе, если только правда, что призвание шамана — не только редкий, но и зачастую малоприятный, тяжкий дар. Они оба не преуспели в своих поисках, день, можно сказать, пошел коту под хвост, однако чувствовали они себя превосходно, полными свежих сил. На прощание Ирина сказала, что хотела бы повидаться следующим вечером, причем, довольно поздно, потому что днем будет занята с приехавшими родителями. Прежде, чем уйти, как бы случайно поцеловала его в уголок рта.
Вернулся Ванлинь в прекрасном расположении духа. Его словно распирало изнутри нечто плотное и светлое. Ирина немного смутила его своим поцелуйчиком, но он решил не обращать на это внимания, поскольку она была еще дитя. Он поужинал, почитал и засел до глубокой ночи писать, начав новую историю и продолжив другую — о пропавшем в пустыне. Наконец, лег спать, но, как и накануне, снов не увидел.