Размяукавшиеся китайские голоса царапали душу тете Гю, однако она помалкивала, потому что Пагмаджав, наконец, заговорила. Амгаалан и иностранец держались в глубине юрты, рядом с выходом. Заинтригованный Амгаалан действительно попросил у тети Гю разрешения прийти взглянуть на ее кузину, обожающую китайские оперы, старухе такой интерес показался вполне понятным, в знак согласия она то ли буркнула что-то, то ли просто хрюкнула. Они вышли вслед за ней, тоже миновали по пути тазик с барахтающимся скарабеем, роющего рыхлую землю поросенка, пару сонливых собак и пару уток, на которую одна из собак коротко гавкнула, и переступили порог юрты тети Гю. Амгаалан вкратце рассказал мне на ухо о технике оперного пения: овладении пятью группами звуков, зависящими от горла, коренных и передних зубов, языка и губ, трехчастной артикуляции слов, разбиваемых на голову, туловище и хвост, четырех типах дыхания: с широко раскрытым ртом, с маленькой щелью между зубами, с выдвинутыми вперед губами и с округлившимся ртом, напомнил он и о четырех музыкальных тональностях, свойственных китайскому языку. Результатом применения этой техники и были те пронзительные, мелодичные и крайне переменчивые голоса, с которыми тетя Гю могла примириться лишь через силу.

Пагмаджав как будто чего-то ждала. Или же прислушивалась к поющим голосам. А может быть, проверяла, закрыв глаза и не размыкая рта, все ли тут позабыли другие дела и приготовились слушать ее. Или оценивала на вкус трубку, некоторое время оживлявшую ее толстые губы. Или просто уснула. Однако нет: спустя несколько мгновений она расправила плечи и начала говорить. Голова у нее была прикрыта немного забавным ритуальным колпаком из разноцветной шерсти, в руках она держала свои обычные инструменты: волшебное зеркальце, украшенное плюмажами цапель и куриными косточками, курительную трубку и метелку для духов.

— Сюргюндю-Костяная-Нога, Костяная-Рука, Костяное-Лицо, Сюргюндю-Костяная-Вся-Целиком открыла глаза и уставилась на меня окаменевшим взглядом. Однако вскоре я потеряла ее из виду: окружавшие ее клочья беловатого дыма заполнили хижину и постепенно накрыли остальной мир. Барюк тоже стал неразличим, хотя он находился еще ближе ко мне. Я уже не слышала ни его дыхания, ни его запаха большой мокрой псины. У меня появилось чувство, что предстоит очень далекое странствие. Густой дым не просто окружал меня: я сама стала частью этого дыма или даже стала всем этим дымом, укрывшим видимый мир. Вокруг меня уже ничего не было видно — как тогда, во мраке, где меня проглотил Барюк, с той лишь разницей, что теперь у пространства был цвет молока, а не беспросветного конца всех времён. Не знаю, какое из этих двух состояний страшнее. Как бы то ни было, я сильно перепугалась и, как часто бывает в такие моменты, нащупала в одном из карманов позвонок Гёка — лиса, которого я приручила когда-то в детстве. Это немного помогло мне собраться с духом. В непроглядной мгле мне всё же изредка стали мерещиться диковинные силуэты, исчезавшие так же внезапно, как они появлялись.

Временами они обретали более отчетливые формы, и мне даже казалось, что могу дотянуться до них рукой. Вдруг я почувствовала, что стремительно падаю, и по пути мне привиделось множество отвратительных, жутких существ: двуглавый змей, мантикора[34] с двумя щетками тонких острых зубов в пасти, двухголовый кабан — китайцы называют его «пин-фэн», и чудовищный кровожадный Бабай, внешность которого никто не может описать, но простого упоминания его имени достаточно, чтобы все пришли в трепет. При этом я подумала, что уже умерла: Бабай ведь считается посмертным судьей.

«Мы знаем, Пагмаджав, мы это знаем».

— Я была мертва, без всякого сомнения, и продолжала болтаться в этом густом молочном тумане, однако у меня усиливалось ощущение, что я падаю с нарастающей скоростью, как если бы что-то меня всасывало или, наоборот, выдувало, а вокруг не было никакого ориентира, который помог бы понять, куда это я несусь и сколько мне еще лететь. Я пробовала кричать, но никто не отвечал. Вокруг себя я иногда слышала обрывки китайских мелодий, потом чьи-то тихие недосказанные фразы — их словно уносило прочь ветром, от которого у меня развевались волосы на голове, потом я слышала какое-то урчание, исходившее как бы изнутри огромного тела, и наконец — всё это вместе.

Скорость моего движения продолжала расти, в ушах начал завывать ветер, он же обжигал холодом лицо, поэтому пришлось закрыть глаза, но это мало что изменило, поскольку я и так ничего не видела. Я сильно замерзла. Хотела было позвать: «Сюргюндю!» — но покрывшиеся инеем губы уже не слушались меня. Вообще, перестала чувствовать свое тела, стала легкой и холодной, как тот ветер, что нес меня в своих когтях, я сама стала ветром, могучим и невидимым, полновластным и суровым, который находится сразу повсюду и которого не видит никто никогда. А потом воздух неожиданно прояснился. Я словно вынырнула из белого сумрака облаков и увидела внизу, под собой, обширную зеленую равнину, усеянную белыми и желтыми цветами, а рядом с ней — темно-синюю гладь огромного озера, на берегу которого я вдруг очутилась с ощущением, как будто там и провела всю свою жизнь — овеваемая приятным летним бризом под яркими лучами солнца, в оглушительной I и шине начала времен.

Я вовсе не упала там с неба и не приземлилась, я просто вдруг оказалась там, без малейшего переходного этапа между полетом сквозь густой белесый туман и моим присутствием на берегу озера. И я неподвижно пролежала там два дня, ничего не ела и не закрывала глаз, словно была в стельку пьяная или превратилась в ову[35].

«Пагмаджав, ты же сказала, что задержалась у Сюргюндю всего на несколько часов — за те десять секунд, которые тебя не было здесь…»

— Заткнись, невежа. Да, у Сюргюндю я провела несколько часов, но при этом отлучалась из ее хижины на несколько дней. Продолжаю, и не перебивай меня, червяк, отвечать не буду: так вот, я оставалась там два дня, никого и ничего не видела, исключая четырнадцать чаек, заинтригованных моим присутствием, — две или больше из них обгадили меня на лету — и слишком любопытного сурка, изучавшего меня с неиссякающим интересом, чем не преминул воспользоваться орел: спикировал на зверька, схватил своими мощными когтями и уволок, равнодушный к его крикам боли. А потом я тоже проголодалась.

«Не сомневаюсь, толстуха, но было что-то еще: твоя история как-то не клеится».

Сказал это не я, Пагмаджав сама так подумала — во всяком случае, возражать она не стала. Мне думается, в тот момент она погрузилась внутрь себя настолько глубоко, что потом зависла между тем миром и этим. Имею в виду, между берегом озера и юртой тети Гю, а значит — у Сюргюндю. Но я, пожалуй, немного забежал вперед, поэтому отмотаю назад. Рассказывать теперь буду я.

Пагмаджав, таким образом, за два дня навестили сурок, орел и четырнадцать чаек, две из которых нагадили на нее. Затем она проголодалась, и когда перед ней нарисовался суслик — она его прихлопнула и разодрала. Рядом с большим камнем она обнаружила спички и разожгла костер из лепешек навоза яков, которые насобирала на соседнем лугу. Так оно, вероятно, и было предусмотрено. Поджарив суслика, она с жадностью поела, по своему обыкновению. Потом уснула на коротко ощипанной траве. Солнышко ласкало ее умиротворенное лицо, и вот явились сны или видимость снов…

…сначала они были без персонажей и походили на лабиринт, в памяти у Пагмаджав они не задержались, потом какой-то кошмар понудил ее хрюкнуть и повернуться на другой бок, затем был сон, в котором ее насиловал незнакомый юноша, высокий и очень худой, а у нее не было сил пошевелиться и защитить себя, в последнем же сне к ней прилетела сорока и пришла свинья, они тихо сказали ей на ухо:

«А мы, а мы, Пагмаджав, а мы — Маринка и Добрыня, дочери Кощея Бессмертного, смерть которого хорошенько упрятана в утином яйце или внутри зайца, или в собачьем дерьме, или в норе сурка, или под невидимой избушкой, или на острове посреди океана. Нам известно, что ты не знакома с Кощеем, но имей в виду, что он-то с тобой знаком и что он очень сильный колдун, а живет он на другой стороне мира. Сюргюндю нам — кума, Шошана — няня. Ты можешь увидеть ее вон там, вдали, на холме, — сказала сорока, подпрыгнув, — она приняла на сегодня образ травинки. Ты очутилась на берегу этого синейшего озера для того, чтобы мы передали тебе имена, — сказала свинья, — имена, которые должны дойти до ушей тех, кто слушает, как мы тебе их даем. Вот эти самые имена, — сказали они хором: покойный Евгений, пропавший Эженио, няня Шошана, кума Сюргюндю, кузина Баба Яга, прародительница Баубо, проводник Шамлаян, новорожденный Ёсохбаатар в подземелье, задумчивый лис Ху Линьбяо и бедолажка Денвера, о которой мы помолчим. А теперь, Пагмаджав, просыпайся, ведь всё уже сказано».

— Я проснулась, — продолжила Пагмаджав, — всё позабыла и оставалась там же еще два дня, созерцая в полной тишине синюю гладь под холодным небом, и две ночи, кутаясь в мантию неба с мясистыми звездами, с которых я не сводила глаз. По утрам прилетали четырнадцать чаек, некоторые из них снова развлекались тем, что гадили на меня, ненавижу этих птиц. Но чувствовала я себя превосходно — причем, как бы не совсем собой. Я стала прибрежным валуном, древовидным папоротником, улиткой, щепкой, влажной ямкой в земле. Стала духом, сознанием мира, в котором я приземлилась. На третью ночь нагрянули густые серые тучи — они заволокли всё вокруг как раз в тот момент, когда мне привиделся чудесный сон, где я была желтым цветком, которому приснилось, что он стал лисом, и этот лис перестал понимать, то ли он спящий или приснившийся цветок, то ли спящий или приснившийся лис[39]. Тучи снова окутали меня, и я опять понеслась сквозь них, ничего не видя, мучимая леденящим ветром и чувством бесконечного падения, снова передо мной промелькнули тени отвратительной мантикоры с шестью пилами в пасти, китайского двухголового кабана, кровожадного чудовища Бабая, которого никто даже не может описать, к ним добавились теперь две сестры — сорока Маринка и свинья Добрыня…

…и закончилось мое путешествие — конечно, не такое страшное, как первое, потому что я знала, чего ожидать, — тем, что я вернулась к Сюргюндю, сидевшей в белесом дыму, теперь поредевшем, рядом с Барюком, которого уже могла различить, и заметила, что он спит. Когда почти весь дым рассеялся, я увидела, что глаза у нее по-прежнему закрыты, и услышала ее очень тихий костяной голос: «…и закончилось мое путешествие — конечно, не такое страшное, как первое, потому что я знала, чего ожидать, — тем, что я вернулась к Сюргюндю, сидевшей в белесом дыму, теперь поредевшем, рядом с Барюком, которого уже могла различить, и заметила, что он спит». Вслед за этим дым полностью исчез, и всё закончилось. Словно после бессонной ночи наступило ясное утро. Барюк потянулся, встал и сделал вид, будто лишь теперь заметил меня. Размером он с маленькую лошадь. Сюргюндю открыла глаза, отложила зеркальце и сказала волку: «А сейчас твоя очередь». Потом повернула свое костяное лицо ко мне и сказала: «До встречи, красавица», — прибавив короткую беззубую улыбку. И тогда Барюк хищно прыгнул вперед, схватил меня за голову, обдав зловонным дыханием из распахнувшейся пасти, и проглотил, так что я опять погрузилась в непроглядный мрак его ночи, Вот, теперь я снова у вас, тетя Гю, отлучалась отсюда совсем не на долго.

Закончив рассказывать, Пагмаджав разрыдалась.

(Зябким зимним утром, ёжась на ветру с дождем, рою землю навстречу призраку.)