Чэнь Ванлинь шагал по проспекту, запруженному едва ползущими в собственном смраде автомобилями, между которыми пыталась просочиться армия велосипедистов, и его легкие наполнялись двуокисью углерода — казалось, он мог даже различить частички сажи, танцующие или спокойно парящие во мглистом воздухе. Когда ему наскучило сидеть в пробках, созерцая других пассажиров, занятых играми на мобильниках и музыкой из наушников, тем более что свой MP3-плеер он забыл дома, он решил выйти из автобуса и вот уже более получаса шел домой пешком. Проследовал по выезду на параллельную дорогу, прошел под демонтируемым мостом и, когда уже собирался повернуть направо, на чуть менее шумную и широкую улицу, ему вспомнился тот самый сон (после него прошла уже неделя), и он вдруг понял, что монгольские имена, которые упоминал старик — например, имя его кузена Амгаалана, — как-то связаны с тем, что самого старика зовут Ху, а это слово означает, конечно, лису, но в то же время и варваров из северных степей, то есть монголов. За всем этим ощущалась определенная логика. Чэнь-Костлявый подумал, что занесло его в то сновидение не совсем помимо его воли, он сам что-то искал там. Некоторым образом он все же управлял, пусть тайком от себя самого, событиями сна или, по крайней мере, высказываниями того, кто якобы создал тот сон. Власти у старика там было не больше, чем он, Чэнь-Костлявый, в минуту сковавшей его загадочной слабости вызванной, возможно, авитаминозом, нехваткой в организме, например, железа и магния, которые влияют на протекание снов, — согласился сам ему передать. Просветленный, он решил позволить себе снова видеть сны — начиная с этого же вечера.

— Значит, вы хотели бы повидать Сибирь? — дружелюбно спросила госпожа Ван, наливая ему в чашку красного чая. Время урока только что вышло — как и всегда с малышом У, дело двигалось туго: он старательно оставался глухим к самым прекрасным стихотворениям, пропускал мимо ушей правила стихосложения, не замечал изящных созвучий и образов. Ванлинь сообщил его матери, что, вероятно, не сможет приходить для занятий в следующем месяце, поскольку планирует отправиться в путешествие.

— Да, а затем или перед этим — я еще не решил — собираюсь навестить двоюродного брата в Монголии.

— Ах, так у вас есть кузен-монгол?

«Я же только что вам это сказал», — подумал он. Но любезно, даже услужливо ответил:

— Да.

— Мы с мужем немного знаем Сибирь, особенно Уссурийский край. Вы не туда собираетесь?

— Не совсем, — сказал Ванлинь, пригубив обжигающего чая. — Мне бы, скорее, хотелось посмотреть на Байкал.

— О, там тоже очень красиво, особенно на восточном берегу. Муж когда-то ездил туда, в Баргузинский заповедник, с экспедицией. Вы же знаете, он этнолог, а при случае еще фотографирует животных в дикой природе. Места совершенно безлюдные, обитают там только звери и несколько ученых — они живут там, словно отшельники, — добавила она с усмешкой. — Вообще, там чудесно. И на Ольхоне[16] — у западного берега — тоже. Бывали там?

— Нет, — сказал Ванлинь, — еще ни разу не был за границей.

— Ничего себе… Что ж, Сибирь вам непременно очень понравится, не сомневаюсь. Особенно, если любите величественную девственную природу. Один поедете?

«Вас это не касается», — подумал Ванлинь, однако ответил, улыбнувшись как можно приятнее:

— Скорее всего.

— Это замечательно. В вашем возрасте просто необходимо пережить подобное приключение: потом может оказаться слишком поздно. Моему сыну, когда вырастет, тоже там понравилось бы, я надеюсь.

«Вряд ли он пойдет по этой дорожке», — подумал Ванлинь, повернув голову к ребенку, который совсем не обращал внимания на их беседу: он слишком был занят лихорадочными манипуляциями с двуручным пультом PlayStation, с головой погрузившись в беспощадную схватку между двумя урчащими монстрами.

— Я уверена, у него в генах любовь к диким просторам, — продолжила госпожа Ван: — его отец зачастую неделями пропадает где-то, наблюдая за животными, а его дед, Ван Жэньтао, был страстным охотником, он жил неподалеку от северной границы, возле Хаэрбиня (Харбина). Частенько забирался, выслеживая дичь, в глухие дебри. Он, кстати, пропал в Сибири — уже много лет назад.

— Пропал?

— Да, это невероятная история: его обнаружили лишь спустя несколько недель после исчезновения — мертвым, в чем мать родила, скрючившимся в какой-то норе, которую он сам же и вырыл, представляете себе?

Ванлинь, собиравшийся отхлебнуть глоток чая, замер с чашкой на пол пути, словно его поразила какая-то мысль. Со странным выражением лица он уставился на очаровательную госпожу Ван — вернее, на некую точку далеко позади нее.

— Да, знаю, — сказала она понимающе. — Это все очень странно, правда? Мы до сих пор спрашиваем себя, от какой опасности он искал спасения в той норе…

Несколько часов спустя Чэнь-Костлявый пересказал этот разговор своей сестре Сюэчэнь, когда та вышла из ванной после душа. «Она действительно красива», — подумал он, взглянув на ее стройную фигуру с длинными мокрыми волосами, обернутыми полотенцем в шиньон на голове.

— Ну и что ты думаешь о гибели свекра госпожи Ван?

— Я? Ничего, — ответила Чэнь-Кротиха, энергично вытирая волосы.

— Все же эта история с норой… — продолжил он с озадаченным видом, — ведь именно так умер и наш дедушка Эдвард, разве нет? Вспомни, что рассказывал нам отец: он работал геологом и однажды исчез в тайге — где-то в восточной Сибири. Обнаружили его спустя много времени почти утратившим память — под Владивостоком, в лечебнице, куда он сдался по собственному желанию. А потом он снова исчез — нашли глубоко в лесу мертвым, скрючившимся в норе, которую он выкопал сам. Точно так же, как потом свекор госпожи Ван.

— Значит, наш дедушка основал свою школу, вот и все, — сказала Сюэчэнь, доставая фен для волос.

Она включила его, и квартиру наполнил шум струи горячего воздуха, по вскоре выключила, словно ее колола совесть.

— Так от чего же они прятались? — пробормотал Чэнь-Костлявый.

— Нет, серьезно, — продолжила она, — какой вывод ты можешь сделать из этого совпадения? Никогда нельзя точно знать, что происходит в мозгах у людей. Человек вдруг слышит первобытный зов джунглей, ощущает страх открытых пространств, желание удрать из тисков своей жизни и всякое вроде того… Такие люди уходят, и никто их больше не видит. Они строят убежища для себя. А потом умирают. Я бы сказала, это красивая смерть. Смерть, выбранная человеком на собственный вкус.

Вслед своим словам она снова включила фен, и ее волосы вспорхнули во все стороны.