Незадолго до двух часов пополудни я поджидал Евгения Смоленко, стоя на самом центре перекрестка, в шуме клаксонов под свинцовым небом.

«А как же музей Метрополитен?» — спросит на следующий день Марьяна.

«Ты правильно мыслишь, про музей я не забыл, — отвечу я, — сходил туда утром и чуть сдержался, чтобы не возложить руки на бедра статуи Майоля, похожей на тебя, когда распахиваешь передо мной одежду. Отправил тебе даже оттуда открытку».

Однако позднее, когда я высматривал среди прохожих Евгения Смоленко, заметил силуэт сухопарой блондинки, вышедшей из дома 137 по Бэнк-стрит, где живет семья Ченов, я стоял в нескольких десятках метров оттуда, прислонившись к столбу, под зарослями горизонтальных дорожных указателей, среди вязкого запаха подгоревшего жира: через дорогу за спиной у меня уличный торговец жарил шашлыки. Я смотрел ей вслед, спрашивая себя, не нагнать ли ее, чтобы проверить, не Беатрикс ли это Медоу-Джонс, как мне показалось. Но времени, чтобы решить, уже не было: прибыл Евгений Смоленко, украшенный забавной шляпой, похожей на канотье Мориса Шевалье[83]. На моем лице явно читалось удивление, потому что одновременно с пожатием руки он, показывая пальцем второй руки на свой головной убор, сказал:

— Солнце. Не выношу солнечного света.

Краем глаза я увидел, как Беатрикс Медоу-Джонс или кто-то похожий на нее, или ее призрак свернул за угол и исчез навсегда.

— Этим утром я посетил «Граунд зиро», — сказал Евгений Смоленко, подходя со мной к подъезду дома, — это ужасно. Туристическая индустрия, имею в виду. Само место тоже, конечно, — добавил он, словно опасаясь, что покажется мне не достаточно потрясенным, — все это чудовищно, однако благоустройство территории оставляет особенно тяжелое впечатление. — А погода сегодня хорошая, не так ли, как вообще поживаете? — сразу же продолжил он, как если бы все эти фразы были взаимосвязаны, — я очень рад, что вы пришли.

Судя по всему, для него было обычным думать о нескольких вещах сразу. Я решил изъясняться в таком же стиле.

— Очень хорошая, да. Вроде бы налаживаются. Вы не знаете, есть ли у Ченов бэби-ситтер?

Его лицо под канотье приняло удивленный вид:

— Бэби-ситтер? Наверное, нет, но я лишь кратко переговорил с Фредериком Ченом. Этот вопрос не из тех, что меня занимали, вы же понимаете.

Я понимающе кивнул. Он снова улыбнулся. Я решил называть его про себя Смайлин-Смоленко[84].

— Но зачем же вам знать, служит ли у них кто-нибудь бэби-ситтером?

— Да так, ни за чем, — сказал я осторожно. — Просто подумалось. Не важно.

— Вы ведь на ребенка хотели взглянуть, не так ли? А родители о том и не знают?

— Долго объяснять, вы уж поверьте, — ответил я с легкой гримасой. — Я дал слово, если хотите. Тайное обещание.

— Очень хорошо, я не настаиваю. У каждого есть право на свои секреты, — сказал Смайлин-Смоленко, посторонившись, чтобы пропустить меня в дверь многоквартирного дома. Похожий на раскормленного Цербера[85] консьерж с обрюзгшими щеками, в бейсболке цвета морской волны и с бриллиантом в серьге спросил у нас, без тени любезности, зачем мы явились, позвонил по внутренней линии Ченам, чтобы объявить о нашем приходе, и, продолжая ворчать, позволил загрузиться в лифт. «Знай свой шесток, и овцы будут целы[86]», — говаривала моя бабушка. Этот тип свое место в жизни, похоже, нашел.

Фредерик и Мишель Чен были, напротив, очаровательными людьми: Евгения Смоленко и его друга-француза они встретили, как если бы знали их долгое время. Квартира у них имела необычную планировку: ее центром была круглая гостиная, где мы и расположились, за пятью дверьми вокруг, несомненно, находилось столько же комнат или, скорее, кулуаров, подобных пяти лучам звезды, или же коридоров лабиринта, ведущих в его центральную камеру. На улицу выходило всего лишь одно окно небольших размеров, через него в круглую гостиную проникало не так уж много света.

В то время как Мишель Чен наливала нам по чашке кофе (слишком светлого) и подвигала к нам тарелку с печеньками, украшенными тонкими ломтиками масла, Фредерик подтвердил, что его отцом был Эдвард, которого объявили умершим еще за несколько лет до того как нашли его скрюченный труп в какой-то норе к северу от Владивостока. Евгений Смоленко подробно рассказал ему о случившемся за много лет до того с ними обоими приключении в районе реки Уссури, Фредерик Чен слушал с большим интересом и волнением. Все это время я искал глазами следы младенца, но не находил ничего, что могло бы указать на присутствие в этой квартире шестимесячного Джеймса Эдварда Чена. Впрочем, это ничего не значило: он мог обычно находиться в другой комнате. Как мы и договаривались с Евгением Смоленко, когда поднимались к Ченам, он представил меня как молодого геолога, пришедшего в гости за компанию. Очень хорошо, что Фредерик был не геологом, иначе не обошлось бы без слишком узкоспециальных вопросов, а дилером фирмы, производящей электронное оборудование.

— А вы, — спросил Смайлин-Смоленко у Мишель Чен, — вы тоже работаете?

— Да, — ответила она, поставив с большим изяществом свою кофейную чашку на низкий столик, — я открыла свое дело.

— В качестве кого? — настаивал Евгений Смоленко.

— В качестве предсказателя, — обворожительно улыбнулась Мишель Чен.

Именно это мгновение выбрал ребенок, чтобы расплакаться.

«С этого момента действовал уже не я, — скажу я назавтра Марьяне, — а мой двойник, за движениями и словами я следил, как в кинотеатре созерцают движения актеров на экране». Точно как несколькими днями ранее, на встрече с Шошаной Стивенс, я почувствовал себя так, будто живу рядом с собственным телом. Такое вот воспоминание осталось у меня о той сцене.

Евгений Смоленко внимательно посмотрел на меня. Мишель Чен поднялась, спрашивая мужа:

— Наша бэби-ситтер ведь, кажется, сказала, что он недавно уснул?

— Да, но его, наверное, что-то побеспокоило, — ответил Фредерик Чен.

— У них действительно есть одна, — шепнул мне Евгений Смоленко.

— Вы о чем? — переспросил я.

— О бэби-ситтере. Кто-то служит им здесь.

Я улыбнулся, согласно кивнув головой. Подумал было спросить у Ченов, как зовут нанятую ими девушку, но почувствовал неуместность такого вопроса и промолчал. По большому счету, — сказал я себе, — не важно, Беатрикс это или нет. Никогда не узнаю об этом, ну и пусть.

Мишель Чен извинилась, вышла в соседнюю комнату и спустя пару минут вернулась, прижимая к груди маленького горластого будду с пухлыми щечками.

— Вот и Джеймс Эдвард, наш ангелочек, — объявил Фредерик Чен, теребя его за жирок на животе, вследствие чего карапуз разорался пуще прежнего.

— У него режутся зубки, — сказала Мишель Чен мужу, — я уже сказала это утром Беатрикс. Посмотри, как он грызет свой кулак.

«Значит, это была она», — скажет Марьяна завтра.

«Выходит, так, — отвечу я. — В конце концов, нечему удивляться. Во всем этом была своего рода логика — пусть безумная, но все-таки логика. Например, — осенило меня, — Аластер Спрингфилд, Эдвард Чен и Шеридан Шенн, с их разными судьбами, каким-нибудь непостижимым образом очутились вместе в этой квартире, где, если бы она была здесь (а она и теперь здесь, — снова озарило меня), Шошана Стивенс, возможно, увидела бы их: одного облокотившимся на столик в кухне, другого стоящим в прихожей, третьего сидящим на полу, наблюдающим, как мы рассматриваем маленького будду, — все они собрались здесь при прямом либо косвенном посредничестве Беатрикс Медоу-Джонс, Евгения Смоленко и Джеймса Эдварда Чена, причем последний играл две роли сразу: для одного из них был внуком, а для другого, если верить Шошане Стивенс, новой жизнью. Центральной же фигурой всего этого общества оказался я».

— Он очень миленький, — объявил Евгений Смоленко, глядя на меня с преувеличенно умиленной улыбкой.

Даже если он ничего не знал о причинах, которые привели меня сюда, он все же ожидал, что я найду способ рассказать о себе более подробно. Ведь это я, в конце концов, дал ему адрес Ченов. Следовательно, мне, с его точки зрения, нужно было что-то обсудить с ними.

Он был прав. Поэтому, сделав вид, что меня необыкновенно заинтересовал этот круглощекий карапуз, от рева которого чуть не заложило уши, я увидел как бы со стороны, что встаю, обхожу вокруг столика, улыбаюсь отцу малыша, потом его матери, останавливаюсь перед ребенком, щекочу ему, приговаривая «гули-гули», складочки жира на шее, пяточки и животик, обращаюсь к нему по имени: «Ну же, Эдвард Джеймс, что у нас не так?» — на английском, на французском, а если бы знал китайский, то, конечно, прошептал бы ему несколько ласковых слов и на этом языке. Ищу глазами его взгляд, но у него нет взгляда, мальчуган сосредоточился на рыданиях и глаза не просто закрыл, а задраил. «Узнайте его», — говорила Шошана Стивенс. Я и сам был бы рад его узнать, но каким образом? «Я здесь, — сказал я по-французски, — это я». — Выглядело это довольно глупо, но не слишком скандально, так что могло прокатить. Этого было, пожалуй, достаточно, тем не менее, махнув рукой на неизбежные расспросы Евгения Смоленко, продолжая улыбаться, напевно добавил: «Я тебя узнаю». Вид у меня был дурацкий. Я это знаю, потому что видел себя: вид у меня был по-настоящему дурацкий. А эта мелочь пузатая продолжала реветь и даже бровью не повела. Я бросил на родителей виноватый взгляд человека, признавшего свое поражение. Не удалось хотя бы на мгновение отвлечь раскричавшегося Будду, однако в глубине души я почему-то почувствовал, что задание выполнено. И что страшно устал.