— Нет, ну это уже ни в какие ворота, — проворчал Шуази-Легран, показывая, что намерен извлечь свое грузное тело из кресла. — Вы меня извините, Эженио, но у меня правда нет времени слушать этот бред.

— Подождите немного, — попытался я его остановить, — конец уже скоро. Две минуты не больше. Есть еще кое-что важное.

— Действительно странно, что я в это ввязался, — сказал я позднее Марьяне, — и уже ведь говорил тебе: никогда и представить себе не мог, что стану когда-нибудь посвящать Шуази-Леграна в подробности моей частной жизни, особенно такого сорта. Но раз уж такое случилось — решил не останавливаться, пока он не выслушает все, до самого конца.

— Не сомневаюсь, тебе нужно было излить из себя все это, — поддакнула Марьяна. — Он был рядом, тебе удалось выговориться, это ведь так естественно! Тебе была необходима моральная поддержка. А все потому, что там не было меня, — добавила она с улыбкой.

По всей вероятности, Шуази-Легран тоже был немало удивлен моей откровенностью, только поэтому он прервал свое вставание и со вздохом снова уселся в кресло.

— Тогда я уразумела, — произнесла Шошана Стивенс, — зачем пришла. Этот молодой человек жил под неизмеримым гнетом обуревавших его образов. Именно мне выпало помочь ему. Возможно, не в этой жизни, но помочь ему должна была я.

— Но почему она стала рассказывать все это тебе? — спросила Марьяна.

— Некоторое время мы, не говоря ни слова, просто сидели бок о бок, — сказала Шошана Стивенс. — Вы не представляете, насколько густая тишина стоит под землей. Никто не вправе заявлять, что слышал самую настоящую тишину, если ему не случалось провести хотя бы несколько часов под землей. И вот пока мы так сидели бок о бок — а я еще не произнесла ни слова, кроме почти машинального «Добрый вечер», когда входила в устроенное Шериданом Шенном убежище, — мне стало ясно, хотя бы частично, что скрывалось за ним, в тени его присутствия, и что его мучило. Озарение было кратким и ярким, ошеломляющим, передать словами его нелегко. Впечатление было такое, будто поднялся цветной занавес, и за живыми красками этого занавеса открылась невероятно глубокая тьма, пространство настолько черное, словно в нем сконцентрировались все ночи, в которые погружалась земля от начала времен. На меня обрушился беспорядочный шквал образов, отсортировать их не было никакой возможности.

— Не хочу утомлять вас мелкими деталями, они не так уж интересны, месье Трамонти, — сказала Шошана Стивенс, — попытаюсь объяснить главное, насколько сумею. Как правило, прошлые жизни не дотягиваются до поверхности нашего сознания. Но Шеридан Шенн был исключением.

Шошана Стивенс напомнила мне тогда, что обычно в человеческой психике выделяют два состояния: бодрствование и сон, иначе говоря — сознательную жизнь и подсознание. В этих двух состояниях и проходит жизнь каждого из нас. Однако, утверждала она, существуют два других уровня психики, более низкий и более высокий: с одной стороны, своего рода сверхсознание, его достижение мистики называют «просветлением», это состояние проявляется в телепатии, телекинезе, предвидении, магии, в некоторых эффектах святости или безумия, а это ведь зачастую одно и то же, — отметила она. — Например, когда Бодхидхарма[25] однажды нечаянно заснул во время медитации — сказала Шошана Стивенс, — это всего-навсего означает, что его разум упал в пространство повседневного сознания, обычного для большинства людей. В скобках замечу, это показалось ему настолько ужасным, что вырвал себе веки, — продолжила она.

— А из мертвой кожи его век, упавших на землю, выросли первые кусты чая, отгоняющего сон, — подхватила Марьяна, наливая мне еще одну чашку. — Но продолжай.

По другую сторону от повседневного сознания с его подсознанием, по словам Шошаны Стивенс, существует своего рода «предсознание», и лишь в нем можно отыскать следы наших прошлых жизней. От этого же слоя психики зависит и способность общаться с мертвыми. Проникнуть в этот слой удается чрезвычайно редко, это гораздо труднее, чем развить сверхсознание, как у «просветленных» людей.

Мне пора было остановить ее. Честно говоря, эта теория показалась мне не такой уж убедительной.

— «Не такой уж убедительной», — усмехнулся Шуази-Легран, — поздравляю, Эженио, вы прямо стали мастером в искусстве преуменьшать. Попрошу вас составить мне потом инструкцию, как можно не моргнув глазом вытерпеть сплошную ахинею. Мне этот навык, пожалуй, пригодится на заседаниях совета директоров или, к примеру, на семейных торжествах.

Я и не знал, что Шуази-Легран способен быть таким ироничным. Впрочем, он и сам, втиснувшись в кресло и покуривая одну за другой, слушал не перебивая, ну или почти, вот уже скоро час. Я сделал вид, что не услышал его реплики, и продолжил рассказ.

— Видите ли, месье Трамонти, — сказала Шошана Стивенс, — Шеридан Шенн переживал личную катастрофу, причем такого размаха, что наиболее сокровенные закутки его существа — те, о которых я сейчас говорила, в которых остались следы прошлых жизней, причем обычно человек не знает, даже не догадывается, что где-то внутри него, глубже, чем подсознание, могут быть такие следы, — так вот этот глубочайший пласт психики прорвался у него на поверхность сознания, и там в бешеном водовороте закрутились воспоминания из разных жизней, приснившиеся события и сбывшиеся сны, слежавшиеся стопки прожитых кем-то лет, чужие ощущения и древние трупы — все это изо дня в день заполоняло существование Шеридана Шенна, ничем внешне не примечательную траекторию его жизни, его отношения с окружающими людьми, вещами и самим собой. А кроме того, хотя все это взаимосвязано, ему пришлось постоянно оказывать сопротивление претендовавшим на его внимание бестелесным сознаниям, которые живут среди нас. Вот это все я и увидела, когда сидела рядом с ним в глубине норы, и это наполнило меня невыразимым ужасом. Достоевский где-то сказал, что, на его взгляд, лучшим определением, которое можно дать человеку, было бы: «существо, ко всему привыкающее». Ну уж нет, — возразила Шошана Стивенс, — ко всему кроме вот такого. К тому, что переживал Шеридан Шенн, невозможно привыкнуть.

Я слегка вздрогнул: фразой, которую процитировала Шошана Стивенс, можно сказать, открываются «Записки из мертвого дома» — я знал это очень хорошо, потому что совсем недавно ее вычитал. Книгу я листал буквально накануне[26], вслед за своим сном о Сибири. Об этом новом совпадении решил не сообщать ни Шошане Стивенс, ни Шуази-Леграну, ни Марьяне.

— Вы правы, тут есть от чего сойти с ума, — подтвердила Шошана Стивенс, хотя я не произнес ни слова, но ведь подумал о том же, и ее догадливость меня напугала.

— Просто у нее хорошо развита интуиция, — сказал Шуази-Легран. — Согласитесь, была некоторая вероятность, что об этом вы и подумаете. Наверное, она читала по вашему лицу.

— Вот это отчасти и произошло с ним, с несчастным парнем, — вздохнула Шошана Стивенс. — Слегка повредился рассудком.

Она снова вздохнула, налила себе еще стакан воды, выпила его и откинулась на спинку дивана.

— Но, может быть, вы еще не поняли, зачем я рассказываю вам историю Шеридана Шенна, месье Трамонти? — спросила Шошана Стивенс.

— И правда что, — сказала Марьяна.

— Нет, хотя кое-какие мысли возникали, — нахмурил я лоб. Еще подумав, предположил:

— Речь о моем отце?

— Вуаля, месье Трамонти. Да, в тот день, в глубине той норы я познакомилась с вашим отцом.