Узнав, что конкурент по торговле, владелец цветочного магазина «Китакаэн», отправляется на горный пик Тонгари-яма, Сэнзо почувствовал, что больше не в состоянии спокойно оставаться на месте, и в ту же ночь собрался в путь.

В душе Сэнзо жило неизъяснимое влечение к зеленому миру, и несомненно это оно дало ему толчок, но сам Сэнзо думал, что его поспешность вызвана другим: боязнью, как бы не упустить хороший заработок, если его конкурент, торгующий теми же горшечными растениями, раньше его заберется на заветный пик, мреющий в лиловой дымке вдали, и появится в городе с редкими представителями высокогорной флоры.

Жители северных окраин, в течение полугода погребенных под холодным, суровым саваном снегов, постоянно носят в груди безграничную любовь к зеленой листве. Она напоминает им горы давным-давно покинутой далекой родины. И стоит этим людям хотя бы нечаянно пройти под сводами густой листвы деревьев, как их тоска по родным местам, утихомиренная, уже готова рассеяться.

Так было и с Сэнзо. Где находится его родина, Сэнзо не знал и сам, но, когда он бродил по полям и горам и его взор вдруг останавливался на яркой зелени или на цветах, он чувствовал словно какой-то толчок в груди. Он наклонялся над растением и осторожно, чтобы случайно не перерезать тончайшего корешка, выкапывал его и при этом что-то ласково бурчал себе под нос, словно разговаривал с живым существом. Но и в таких случаях Сэнзо не переставал думать, что его осторожной и аккуратной рукой двигает не что иное, как здравый расчет, сколько он выручит за это растение. Как и О-Сэки, он не сомневался, что его любовь к растениям берет начало в присущей ему жадности к деньгам. И как бы ни пленялось его сердце прекрасной природой, как бы ни искало оно этого томительного сладостного плена, Сэнзо и в голову не приходило, что это подает голос в груди страстная тоска по родине.

О-Сэки, совсем недавно связавшая судьбу с Сэнзо, не понимала, откуда у мужа эта безумная привязанность к растениям, заставляющая его, словно одержимого, то вскакивать с дикими глазами и нестись неизвестно куда, то неспокойно усаживаться на место. Ее женская гордость часто страдала, в груди росло недовольство и раздражение. Она тосковала по жизни, какой живут все, и так томилась иногда по мужниной ласке, что это могло бы показаться смешным со стороны.

Давно ли они поженились, а муж и словом с ней не обмолвится. Буркнет что-нибудь неприветливое и отойдет. И фигура у него какая-то нескладная, тощая, костлявая, сложенная из минимального количества мышц. Нет в ней ничего лишнего, как и в его немногословности. А все от скупости, думает О-Сэки. Хоть бы одно слово нежности проронили эти скупые уста!

– Хорошо же! – иногда говорила задетая за живое гордость женщины, и О-Сэки пробовала сама прильнуть и приласкаться к мужу, как ребенок, но он отвечал лишь тем, что принимался равнодушно теребить свою реденькую бородку. Настроение пропадало, неизъяснимое чувство одиночества и обиды заволакивало мраком все существо О-Сэки. Еще большее разочарование вызывало беспримерное пристрастие мужа к деньгам. Между супругами лежала значительная разница в летах, но О-Сэки могла бы еще понять хозяйственную расчетливость человека, вышедшего из среднего возраста. Ей понятно было и стремление мужа, после долгой жизни бродяги удачно занявшегося торговлей горшечными растениями, не упустить из рук этот последний жизненный шанс. Она думала иногда об одиночестве, от которого теперь избавился Сэнзо, и чувствовала себя растроганной до слез.

«Жил бездомным бродягой, ел что придется, а все из-за своего характера, вот и очерствел, – думала О-Сэки. А ведь копнуть поглубже, поди, еще какой жалостливый да слезливый. Мучили его люди, драли одну шкуру за другой и понемногу приучили надевать личину ради самозащиты. А посмотришь под ней на настоящий-то образ, как был, так и остался человек честным дураком. А люди уж известно: не гляди на них зверем да не огрызайся поминутно, сразу разорвут на части. Много их ловких-то на язык, всяк себе на уме, так и метят, кого бы пристукнуть».

Эти мысли иногда выводили О-Сэки из равновесия. Со слезами на глазах она нападала на мужа:

– Таким, как ты, нечего и жениться! Жил бы себе всю жизнь бобылем и ладно. Чего все насупленный ходишь? Смотри, уйду от тебя совсем, право, уйду.

Но и в таких случаях Сэнзо не оставлял привычки сверлить собеседника глазами и неприветливо цедил:

– Ну и ступай, коли хочешь. Дура баба! Сколько раз думаешь замуж выходить? Один раз О-Сэки уже совсем решилась на уход. Но, когда она заглянула через заднюю калитку, чтобы посмотреть, насколько ее решение поколебало мужа, она увидела, что муж сидит на корточках перед горшком с распустившимся на днях желтым рододендроном и не сводит с него глаз.

Казалось, что он уже несколько часов сидит так, уткнувшись в цветок своим комичным носом. При виде упрямо застывшей фигуры мужа О-Сэки почувствовала, что вся ее решимость куда-то улетучилась. В образовавшуюся пустоту с грохотом обрушилось огромное чувство, заставившее странно содрогнуться ее сердце. Из глаз хлынули потоком беспричинные слезы, с которыми невозможно было совладать. О-Сэки, стараясь не производить шума, подкралась к мужу сзади и изо всей силы ударила его по костлявой пояснице. Сэнзо ткнулся носом в рододендрон. Желтые лепестки цветка мигом облетели и устлали землю в горшке. Сэнзо обернулся к жене и строго произнес:

– Дура! Ведь цветок-то три иены стоит! Очумела, что ли?

– Из-за этой… Из-за этой травы! – вырвалось сквозь рыдания из груди О-Сэки.

Она с яростью изломала растение, потом вытащила его из горшка и еще истоптала ногами.

Сэнзо, наклонясь всем корпусом вперед, смотрел, как беснуется жена. Должно быть, что-то шевельнулось в его сердце: он вдруг шмыгнул за ворота и ненадолго исчез. Вернулся он с покупкой руке. Это было кисло-сладкое желе из клюквы. Сэнзо протянул жене.

– На, ешь!

Сэнзо не то чтобы не знал, как выражается любовь. После долгих лет бродячей жизни, поселившей в нем страх к людям, он просто судорожно держался за ту жизнь, в которую однажды вцепились его пальцы, держался в страхе, как бы она не рухнула. Все остальное вытекало отсюда: из этого стеснительного, не знающего передышки отношения к жизни. Но откуда это ненужное, похожее на одержимость пристрастие к деньгам? Ведь его не объяснишь одним лишь прошлым мужа. И разве не это слепое пристрастие наложило отпечаток скупости на все и на слова его, и на его плоть, и на его мысли?

Так думала О-Сэки.