Революционный период не принес значительных новшеств в женской одежде, за исключением моды на шляпы, некоторые из которых были вдохновлены фригийским колпаком. Мода на аналогичные модели появилась за десятилетия до Революции и оставалась актуальной с некоторыми изменениями и добавлением деталей и более выразительных линий. Основные изменения отражались в сочетании патриотических цветов. В 1790 году Journal de la mode et du goût[44] перечислил следующие основные цвета: карминовый, алый, пурпурный, маковый, красноватый, пунцовый, розовый и фиолетовый. Все оттенки синего, включая «королевский», дополняли палитру. В сочетании с белыми тканями – батистом, муслином, льном – эти цвета образовали демократичную и модную гамму. На короткое время к ней добавился зеленый, символ надежды, вдохновленный пламенной речью Камиля Демулена, украсившего себя вместо кокарды листом с дерева из сада Пале-Рояль. Эти цвета находили отражение и в гардеробе Марии-Антуанетты, как показывают счета мадемуазель Бертен за 1791 и 1792 годы. Модницы того времени украшали себя пышными перьями, лентами и цветочными триколорами, которые запускал в производство бывший флорист королевы. Подготовка к первому празднику Федерации 14 июля 1790 года, ныне ставшему национальным, дала повод для патриотичных демонстраций, где мода играла свою роль. Париж навсегда останется Парижем… Женщины всех сословий – торговки, буржуа, артистки – отправлялись на строительные работы на Марсово поле, облачившись в белые платья, подпоясавшись трехцветными лентами, с остриженными волосами под шляпками с кокардами. Они толкали тачки и брали в руки лопаты, одновременно демонстрируя как свою кокетливость, так и готовность к труду. В честь этого события мануфактура Оберкампфа в Жуи-ан-Жоза создала узор красно-белого цвета с изображением короля, дающего патриотическую клятву в окружении семьи. Кокарды предлагались на любой вкус и кошелек: от роскошных, изобилующих лентами, до простых и доступных.
Об англомании забыли: что угодно называли «в честь Нации», «в честь третьего сословия» или «в честь Бастилии» – от пьес, песен и напитков до обувных пряжек и пудры для волос. На веерах отображались актуальные события и предпочтения, изображения героев-патриотов вытесняли с медальонов портреты членов королевской семьи, а в ушах сверкали «республиканские» серьги. Из остатков Бастилии делали украшения, которые могли быть изысканными и роскошными, как, например, у бывшей графини де Жанлис: небольшой обломок крепостной стены был отполирован и вставлен в золотую оправу, инкрустированную бриллиантами, с надписью Libérté (Свобода). Вскоре на прилавках появились безделушки в виде… гильотины. Парижская страсть к внешнему оставалась живой, просто сменила направление, отражая теперь патриотизм, где одежда должна была воплощать образ гражданина. Сословные наряды и символичные красные каблуки старой знати демонстративно отвергались: по грязным парижским мостовым победоносно вышагивали в платьях à l’Égalité (За равенство). Обновленный гражданскими цветами, освободительный стиль, ранее инициированный королевой, теперь стал демократическим. Полоски, столь любимые Марией-Антуанеттой, приобрели республиканские цвета, вплоть до казакинов и юбок самых фанатичных сторонниц, тогда как менее активные и более бедные довольствовались недорогими трехцветными лентами. Главным хитом революционных лет стал редингот, теперь национальный, который носили «амазонки» прав, такие как Теруань де Мерикур, и буржуазные дамы, сочувствовавшие различным политическим лагерям. Тем временем повседневный облик Марии-Антуанетты мало чем отличался от облика парижанок среднего класса. Если ее одежда была более качественно скроена из изысканных тканей, то общий вид был абсолютно идентичен. Разница заключалась примерно в том же, что и сегодня между джинсами массового производства и люксовыми от известного бренда. Так описал королеву один удивленный очевидец: «Я видел королеву в повседневном наряде […] в простом белом платье и с чепцом из газа с розовыми лентами, она выглядела точно как простая буржуа» [11]. В июне 1790 года Le journal de la mode et goût кратко упомянул ее: «С восшествием на трон Людовика XVI молодая королева сбросила все предрассудки и старинные ограничения; даже в дни официальных выходов все поспешили следовать новой моде, которая до сих пор допускалась только для небрежных повседневных домашних нарядов».
За годы, проведенные в Тюильри, гардероб Марии-Антуанетты перестал настраивать против нее: теперь, когда ее можно было видеть собственной персоной, одежда не вызывала критики, и это неслучайно – многие из ее прежних модных новшеств уже вошли в обиход. Показываясь народу в первое время после прибытия в Париж из своих покоев, она раздавала женщинам, требовавшим этого, ленты и цветы, снятые со своей шляпы, – символический жест, эффект от которого, однако, оказался недолговечным. Роскошные украшения, которые она надевала во время редких официальных появлений, больше никого не смущали: как отметил один из очевидцев, они были «безупречны» [12]. Но несмотря на то, что теперь она была как на ладони, распространявшиеся о ней клеветнические фантазии сеяли смуту. Колеблясь между восхищением ее достоинством и недоверием к столь величественным манерам, многие считали ее гордой и надменной, поддаваясь влиянию грязной литературы ультрарадикальных изданий.
Это ощущение усиливалось в сравнении с королем, который, всегда лишенный блеска, теперь выглядел преждевременно постаревшим, уставшим, даже изнуренным. Даже в 1790 году, несмотря на траурное черное платье и очень скромный головной убор, королева оставалась «несмотря на удары судьбы, красивой, величественной, как роза, по которой пронесся холодный ветер, но которая все еще сохраняет свой цвет и красоту» [13], как писал один русский путешественник. Контраст их внешнего облика был не в ее пользу: чем более слабым выглядел король, тем сильнее казалась она. После возвращения из Варенна Мария-Антуанетта начала переписку с депутатом Антуаном Барнавом. Будучи спутником королевской семьи на обратном пути, Барнав стал посредником триумвирата, поддерживавшего идею конституционной монархии. Он пытался склонить к ней королеву, а та стремилась сохранить если не власть, то хотя бы достоинство монархии. Тем временем Аксель де Ферзен прилагал усилия за пределами Франции, чтобы объединить иностранные державы на конгрессе для переговоров с французскими властями. Целью было удержать армию эмигрировавших принцев и избежать войны, которая непременно обернулась бы гражданским конфликтом. Король и королева не желали ее, надеясь, что в условиях мира французская монархия сможет сохраниться. Находясь под строгим надзором в Тюильри, охваченная страхом за свою семью и зная, что ее саму хотят убить, Мария-Антуанетта проявила качества, достойные ее матери. Она тайно получала от Ферзена информацию об обстановке в Европе, а от Барнава – новости из Парижа [14].
Новая конституция, провозглашенная в сентябре 1791 года и принятая Людовиком XVI, требовала создания конституционной гвардии для монарха, которого теперь называли «королем французов». Выбор обмундирования для этой гвардии вызвал ожесточенные споры между королевой и Барнавом, отношения которых, как выяснилось позже, стали всем известным секретом, о чем свидетельствует сам Ферзен. По Европе ходили слухи о любовной связи между королевой и ее тайным советником, что добавляло еще одну мнимую «победу» к бесчисленным клеветническим вымыслам, направленным против нее. Депутат безоговорочно одобрил выбор синего, белого и красного цветов, подчеркивающих «сближение народа с королем», но бурно возразил против желтых отворотов, напоминавших о кюлотах армии сбежавших принцев, что, по его словам, могло «сплотить народ с якобинцами». Желая явно отличить королевскую гвардию от национальной, Мария-Антуанетта не уступила, резко заявив, что «бледно-желтый» цвет нельзя спутать с «золотистым». Барнав, возмущенный подобными доводами, раздраженно ответил: «Нельзя ничего ожидать, если приходится выбирать между королевством и обмундированием». Королева в конце концов уступила и больше не возражала, так что от бледно-желтых отворотов решили отказаться. Новая, но недолговечная королевская гвардия была признана «одетой довольно богато».
Антуан Барнав
Депутату из Гренобля было 28 лет, когда он представлял свой родной регион на Генеральных штатах 1789 года. Сначала он был радикальным левым, но в дальнейшем его политические взгляды изменились. Ему было поручено вернуть королевскую семью из Варенна, и 3 дня он сопровождал их в карете. Последовала секретная переписка, продолжавшаяся полгода, чтобы убедить королевскую семью в правомерности и срочности установления конституционной монархии. Мария-Антуанетта стала посредницей в этом процессе, стремясь сохранить корону своего мужа и сына, а затем сосредоточив все усилия, чтобы спасти их жизни. Барнав вернулся в Гренобль и был арестован вскоре после взятия Тюильри, когда в железном шкафу были обнаружены компрометирующие документы. В ноябре 1793 года, через шесть недель после казни Марии-Антуанетты, он сам был обезглавлен.
Случай с обмундированием прекрасно иллюстрирует культ внешнего вида, царивший в эпоху Революции. Политика находила свое отражение в гардеробах, которые могли пропагандировать любые мнения, от надежды на продвижение для одних до страха быть оскорбленным или арестованным в качестве подозреваемых для других. Даже в 1794 году, во времена Террора, когда Марии-Антуанетты уже не было в живых, мода, которую она помогла распространить, оставалась актуальной. В июне того же года на празднике Верховного Существа, придуманном Робеспьером и организованном художником Давидом, толпы женщин в белых платьях собрались в мифологически-пасторальной постановке. Среди них выделялась группа из «тысячи молодых красавиц, украшенных венками из роз и васильков» [15], изящно сочетавшимися с трехцветными плюмажами [16] знатных участников процессии.
В стремлении к «возрождению» французского костюма художник, вдохновленный историей Древнеримской республики, идеи которой уже давно проникли в умы образованной молодежи, задумал создать «новую коллекцию», отражающую равноправные идеалы времени. Однако, вероятно, из-за скрытой мизогинии самого автора женщин идеи равноправия не касались. Видимо, на его вкус легких хлопковых тканей и тонкого батиста, популярных благодаря его коллеге Луизе-Элизабет Виже-Лебрен и покойной королеве, уже было достаточно… Термидор положил конец этой затее, над которой, вероятно, подсмеивался Вольтер из глубокой могилы. А что бы на это сказал Руссо?
Жак-Луи Давид
Художник, родившийся в Париже в августе 1748 года, был принят в Королевскую академию в 1783-м, а через 10 лет добился ее упразднения. Рано вовлеченный в Революцию, он присоединился к якобинцам, сблизился с Робеспьером и был избран депутатом Национального конвента в 1792 году. Давид проголосовал за казнь короля и присутствовал на допросе дофина, целью которого было дискредитировать королеву. После падения Робеспьера он отсутствовал в Конвенте, что позволило ему избежать смерти. В дальнейшем Давид стал официальным художником Наполеона I. После изгнания он умер в Брюсселе в декабре 1825 года. Несмотря на сложный характер, Давид обладал выдающимся талантом. Его самые известные произведения – «Клятва в Зале для игры в мяч» (так и не завершенная), «Смерть Марата», «Наполеон, пересекающий Альпы» и «Коронация Наполеона».