Дополняя сказанное

Анна Давыдовна Краснопёрко – моя мать. Владимир Львович Мехов (Нехамкин), автор очерка «Скорбь», посвященного матери, – отец. Обоих уже нет на свете.

Отец писал «Скорбь» по свежим следам, кровью сердца, и, наверное, все основные моменты, связанные с жизнью матери, рассказал. Но, кроме основных, есть и такие, которые сегодня требуют отдельных разъяснений.

Приведу пример. В 2020 году «Письма моей памяти» вышли во Франции. На французский их переводила белорусская парижанка Елена Лопатнева. Человек удивительно добросовестный, она во время работы постоянно забрасывала меня по электронной почте уточняющими вопросами. Что такое упоминаемая в повести «фабрика-кухня на Свердлова»? «Газоубежище» – это то же самое, что бомбоубежище или не совсем? Как вышло, что руководство БССР в июне 1941-го успело эвакуироваться, а столько народу – нет? Иногда я, грешным делом, пожимал плечами: ну что же она спрашивает о вещах, которые всем известны. А потом думал: нет. Не всем. Это тебе уже за шестьдесят, ты что-то успел застать в детстве, что-то услышать от старших. А здесь другое поколение. То, что для тебя – вещи сами собой разумеющиеся, для нынешних – ветхая непонятная старина, представимая лишь теоретически…

Кроме того, есть вопросы, скажем так, личные, их часто слышишь именно от молодых читателей. А почему ваша мать не уехала в Израиль? А книга действительно с самого начала писалась на белорусском? А почему то?.. А почему это?..

Словом, есть множество деталей эпохи и частной жизни нашей семьи, заслуживающих отдельного разговора. Что ж – пойдем по порядку и начнем с первых страниц.

Ее отец, мой дед

В самом начале повести юная Аня Краснопёрко и ее маленькая сестра Инна провожают на фронт отца – моего деда. Он уходит в военкомат сам, не дожидаясь повестки.

Деда звали Давид Маркович Краснопёрко. Из-за давней ошибки писаря в документах он значился «Краснопюрко». (Уточню, что и мать – то ли из-за такой же писарской ошибки, то ли по принципу «так сложилось» – всегда писалась и произносилась как «Анна Давыдовна», а не «Анна Давидовна».) Начавшаяся война была в жизни деда уже четвертой. А то и пятой – тут как считать.

Год его рождения – 1898. Помню, он рассказывал мне, мальчишке, как в Первую мировую служил на Румынском фронте в саперном батальоне (даже напел строевую песню). Дальше – Гражданская. Дед – у красных (а к кому еще в ту бешеную пору мог податься еврейский парень с солдатским опытом, если прочие – сплошь погромщики?). Когда все закончилось, поступил на рабфак, потом в институт. Стал химиком. Работал перед войной на минском заводе «Большевик», пропадал в своей лаборатории целыми днями.

Но дипломированный химик – это по тем временам и весьма дефицитная воинская специальность! После Первой мировой все были уверены, что в грядущих войнах боевые отравляющие газы вновь будут применены (потому, в частности, и строились в 1920—1930-е годы в советских городах те самые газоубежища – герметичные укрытия для населения с фильтрами для очистки воздуха; дед в Минске их тоже готовил). В армии же в каждом полку по штату полагался начхим, химвзвод, командир химвзвода – в общем, химспециалисты. В итоге деда, человека зрелого, семейного, абсолютно мирного, не просто без конца забирали на сборы – его призывали каждый раз, как только трубила в советской стране военная труба.

До Халхин-Гола он не доехал, зато на «освободительный поход» в Западную Белоруссию угодил. Следом – Финская, которую оттянул по полной. И в июне 1941-го пошел в военкомат сам, хотя было ему, на минутку, уже 43 года! Но знал, что все равно вызовут. К тому же не забывайте психологию того поколения. Война пришла – значит, мужчине надо становиться в строй. Мой дед по другой, отцовской, линии тоже ушел на фронт добровольцем и – погиб.

Однако до химоружия на Второй мировой дело как-то не дошло, так что старшего лейтенанта Краснопёрко по ходу службы постоянно переназначали на всякие «не химические» должности. Последняя, согласно выставленным на сайте «Подвиг народа» наградным документам 1945 года, – помкомандира разведроты. Почему попал в разведроту – не знаю. Ему было уже под пятьдесят, очкастый, особой физической силой не отличался. Может потому, что знал немецкий? В общем, сказать не могу: сам дед, подобно многим фронтовикам, войну вспоминать не любил.

В 1944-м со своей частью он освобождал Минск. Естественно, кинулся искать семью. На Комсомольской жили друзья-белорусы, они деду сказали, что, по слухам, его жена и дочери погибли, даже рассказали, как именно: повешены за попытку уйти к партизанам. Понятно, в каком состоянии дед отправился воевать дальше. Дошел до Кенигсберга, участвовал в его штурме и закончил службу, судя по опубликованным сегодня данным Министерства обороны, 09.10.1945. Демобилизовавшись, вернулся в родной город, первым делом пошел к тем же друзьям и услышал: Давид, мы перед тобой виноваты – твои живы. Бабушка тогда работала во 2-й больнице, при больнице и жили – в подвале им выгородили комнатку. Мать всегда помнила, как в один замечательный день издалека увидела среди уличных развалин спешащего к ним отца в форме…

Он работал в Комитете госконтроля. Во время борьбы с космополитизмом был уволен, после чего пошел на радиозавод (позже ставший ПО «Горизонт») – сначала мастером цеха, потом до самой пенсии возглавлял химлабораторию. Трудно сказать, каким дед был в молодости, у меня в памяти – лысый старик в очках, вечно с очередной книжкой, с неизменной сигаретой в уголке рта, педантичный, немногословный, погруженный в свои мысли.

Ибо на пенсии дед, наконец, занялся тем, о чем, видимо, мечтал всю жизнь, – языками.

О, эти языки! Сколько он их знал на самом деле – сказать не могу. Славянские – это понятно. Само собой идиш и, полагаю, немножко иврит (по крайней мере, журнал «Советиш Геймланд» дед выписывал). Раз идиш – значит, и немецкий (поскольку схожи). О прочих европейских тоже имел представление – помню, например, как дед читал книгу на румынском. Но ведь были языки и совсем диковинные! Суахили… бирманский… амхарский… санскрит… еще чего-то в том же роде… У меня до сих пор стоят на полке оставшиеся от деда словари – он их заказывал по почте в Москве в специализированных издательствах. Мне-то не нужны, однако выбрасывать рука не поднимается.

И только не спрашивайте, зачем ему это было нужно! Естественно, на суахили или на бирманском поболтать деду в Минске было не с кем. Думаю, просто нравилось осваивать новые знания, сличать слова, находить общие корни, разбирать непривычные литеры. Кто-то на пенсии с удочкой целыми днями сидит, а тут…

В общем, вот такой был человек. Тихий. Сосредоточенный. Возможно, даже не от мира сего. Но учтите – четыре войны (или пять?) он на своем веку отпахал. И в июне 1941-го сказал своим девочкам: «Вот вам, дочушки, ключ от квартиры, а я – на фронт».

Ее мать, моя бабушка

Из книги: «Где теперь мама? Две недели назад она поехала в командировку». И еще через четыре главки: «Это чудо! Мама пришла. Увидела нас на улице возле бывшего дома. Она шла из Волковыска с раненой ногой! Невероятно!»

«Мама» – это моя бабушка, Рахиль Ароновна Краснопёрко. Дальше про нее говорить мне придется очень много и подробно.

Я по привычке буду постоянно употреблять слово «бабушка» с тем же шлейфом ассоциаций, что у каждого из нас, – пожилая, добрая, ласковая, уютная… Но будем помнить: в 1941 году «бабушке» было 39 лет. Нестарая еще женщина. Как уже сказано не раз – врач-невропатолог. Причем явно высокой квалификации – вела научные исследования в белорусском ГИФОНе (тогдашний Государственный институт физиотерапии, ортопедии и неврологии), писала диссертацию, в 1930-е стажировалась в Москве у великого Бурденко. В 1940-м ее перевели в Минский облздравотдел и перед самой войной командировали в недавно присоединенную Западную Белоруссию, где развертывалась новая система здравоохранения.

Люди, помнившие Рахиль Ароновну по войне, вообще по работе, в один голос говорили: это была «железная женщина». «Человеком удивительной воли и энергии» назвал ее в своих партизанских мемуарах «Когда опасность рядом» Сергей Иванович Мальцев, в войну – командир одного из отрядов 12-й бригады. И вдобавок она была врачом – снова и снова данное обстоятельство подчеркиваю. По сути, я пишу эти строки только потому, что бабушка умела лечить людей. Тезис нуждается в пояснении. Что ж, попробую…

Побег

Книга матери заканчивается на том, что юная Аня, Рахиль Ароновна и маленькая Инна решают бежать из гетто – благо, какой-то «человек в гимнастерке» сказал, что может вывести их к партизанам. Шанс на спасение! «Мы идем к своим».

Только дальше события развивались вот как.

…Они сорвали геттовские желтые «латы»-нашивки, дождались, когда полицай-охранник отойдет подальше, проползли под проволокой. Озираясь, боясь нарваться на патруль, пошли по указанному адресу – благо было недалеко. Дошли. И оказалось: человек, пообещавший помочь, мертвецки пьян. Пьян настолько, что лишь мычит с кровати что-то невнятное, отмахивается, никого никуда вести не собирается, поскольку просто не может.

И стало ясно: все сорвалось.

Но жена этого пьяного вдруг сказала: «Подождите во дворе». Через пару минут вышла на крыльцо сама – в пальто, в платке. Пояснила: идем на вокзал. Я впереди, вы на расстоянии сзади. Друг друга мы не знаем. Ко мне не подходить, тем более – не заговаривать. На вокзале сядем на поезд. Я пройду в вагон, а вы тихо стойте в тамбуре. Когда будет Руденск – я выйду, вы за мной.

Даже не знаю – был это еще день или уже вечер, ночь, однако время по-зимнему сумрачное и холодное. В любом случае других вариантов не оставалось – не в гетто же возвращаться! Пошли, натянув по-деревенски платки по самые брови. На вокзале сели на какой-то поезд. Женщина прошла в вагон. Мать украдкой глянула вслед – и ей стало не по себе: вагон был забит немцами. Часть – в черной форме (эсэсовской?). По счастью, у немцев полным ходом шла своя гулянка – пили, хохотали, галдели, пели (мать запомнила «Лили Марлен»). Что оставалось? Отвернуться к стенке тамбура и, не поднимая глаз, жаться к ней. По дороге какой-то совершенно пьяный немец в тамбур вышел – может, чтобы подышать, охладиться. Но лишь скользнул мутным взглядом, постоял, покачиваясь – и вернулся к своим.

Наконец Руденск. Женщина сошла. Рахиль Ароновна с дочерьми – следом. Женщина махнула рукой: «Идите в ту сторону, ищите деревню Русаковичи, она партизанская».

Пошли искать Русаковичи.

Скитания

В автобиографии матери сказано: «С декабря 1942 г. по март 1943 г. находилась в распоряжении 12-й партизанской кавалерийской бригады им. Сталина в партизанской зоне в деревне Зененполье Червеньского района».

Все, в целом, верно, только существенны подробности. Первое: зона – да, была партизанская. В том смысле, что контролировалась партизанами. Однако партизанами не только 12-й бригады (тогда – отряда имени Сталина), но и других отрядов и бригад. Второе: в Зененполье попали не сразу.

Этот период мать никогда не хотела вспоминать, а если вспоминала, то глухо, изредка, какие-то конкретные эпизоды к слову. Поэтому точной цепочки событий я не восстановлю, элементарно не знаю. Но суть проста. Теперь матери, бабушке и Инне предстояли скитания по лесам и вёскам[46] – период не менее страшный, чем минский. Мало было вырваться из-за колючей проволоки гетто. Дальше-то что? Беглая еврейка с двумя дочками никому не нужна.

И дело не в том, что здешний деревенский народ такой уж – ах! – плохой. Народ – это конкретные люди, кто-то плохой, кто-то хороший. Только взгляните на ситуацию глазами местных. Жизнь и без того голодная, а тут стучатся в окно и просят о помощи три… Кто? Человека? Нет! Три лишних рта. Евреи? Еще хуже! Их прими, а завтра кто-то стукнет немцам или полицаям – просто за вознаграждение, за какой-нибудь стакан соли! Те приедут, расстреляют и самих незваных гостей, и всю семью «укрывателей», и соседей за то, что знали да молчали. Мать вспоминала: еврейство свое они таили, деревенским говорили, что сами из России, из Великих Лук, что их в Германию угоняли, а по пути из эшелона сбежали. Кто-то верил, кто-то нет, кто-то делал вид, что верит.

Конечно, главная надежда была на партизан. Но и с ними все обстояло, мягко говоря, непросто. Каждый раз, когда в той или иной деревне появлялся тот или иной отряд, мать и Рахиль Ароновна чуть ли не на коленях умоляли, чтобы приняли. Естественно, тут уж о себе рассказывали все открыто. И каждый раз получали отказ. Разговоры начинались беспощадные. Как вы вообще сумели из вашего еврейского гетто выбраться? А может, вас немцы специально заслали? Каждому ведь известно – евреи по округе ходят и колодцы травят! Но даже если и без таких разговоров… Зачем партизанскому командиру в отряде городская тетка с двумя девчонками? Это ж балласт – слово, которое мать помнила до конца дней. Причем не срабатывали даже доводы, что бабушка – врач. Ну, врач… Все равно – вы балласт, балласт, неужели не понятно!

Раз какой-то отряд все же присоединил Краснопёрок к нескольким таким же скитавшимся по лесам сбежавшим женщинам-еврейкам с детьми. Сказали: вас поведут к линии фронта, чтобы переправить на советскую территорию. То есть, если сегодняшними глазами, – прямо сюжет из фильма «Праведник», где в основе подлинная история спасения большой группы беглецов из гетто партизаном Николаем Киселевым. Но, увы, тут во главе группы оказался совсем не праведник Киселев. После долгого мучительного перехода (по зимним лесам женщины шли без теплой одежды, в расползающейся обуви) ведший их парень с винтовкой у какой-то деревни велел остановиться и ждать. Сам ушел вперед. Донеслось несколько выстрелов. Парень вернулся, сказал, что впереди полицаи, надо разбегаться. Так не так – поди проверь! Разбежались. И парень куда-то делся. Только много позже, при обстоятельствах, требующих отдельного разъяснения, мать случайно узнала, что ему просто неохота была тащиться невесть куда по морозу с непонятным бабьем. Так что дошел до родной деревни, придумал, как от спутниц хитро избавиться – и отправился спать в родительскую хату.

А для матери, Инны и Рахили Ароновны скитания продолжились.

Как они выживали в те дни – мать потом и сама толком не могла рассказать. Как-то выживали. Часто ночевали в стогах сена, бабушка ложилась на дочерей, согревала своим телом и дыханием. Иногда везло… Мир все-таки не без добрых людей. Кто-то пустит на ночь в хату. Еще кто-то сжалится и покормит. Могу предположить, что порой выручали бабушкины врачебные знания. Жизнь есть жизнь, люди и в войну болеют, приключаются несчастные случаи, женщины беременеют, рожают. Немцы что ли белорусских крестьян лечить будут? А тут настоящая врачиха – человек полезный.

И опять же – всякое бывало. Раз одна баба принесла вареную курицу: «Гэта вам!» Курица! Людям, которые забыли, что такая еда вообще бывает! Естественно, через пару минут и косточек не осталось. Наутро баба прибегает снова. «Людцы мае, вы як – жывыя? I здаровыя? А то ж я грэх на душу ўзяла: у мяне куры дохнуць сталi, i я ўсё думала, цi можна iх есцi? Вырашыла адну дохлую вам згатаваць. А вы ў парадку… Ой, добра ж як, ой, добра…»

Мать вспоминала, что беспокоилась эта женщина совершенно искренне.

В деревне Х.

Здесь произошла история совсем страшная. Я название этой деревни не привожу полностью, потому что мать его, спустя годы, точно не помнила (память словно отторгла). Хатынцы?.. Хатунки?.. Как-то так.

Не приведу полностью и фамилию главного персонажа – назову просто Ю. Фамилию мать, естественно, никогда не могла забыть и мне называла. Однако сама же не считала нужным обнародовать – по причине, которая будет ясна ниже.

Итак, в этой деревне располагалась застава одной из партизанских бригад. Замечу, что, по воспоминаниям матери, чем глубже в партизанской зоне находилась очередная вёска, тем более открыто местные говорили о связях с партизанами. Вот и сейчас беглянкам было прямым текстом сказано: «Хадзiце ў Х.! Можа там прымуць!»

И они пошли в Х. И поначалу показалось, что судьба, наконец, улыбнулась. Их приютил очень хороший старик, дядька Александр: отнесся сочувственно, накормил, уложил спать в бане. Партизаны с заставы тоже вполне доброжелательно сказали, что пошлют донесение командиру: мол, пришла женщина-еврейка, по ее словам – доктор…

А ночью приехал на подводе этот самый командир отряда Ю. – большой, толстый, красномордый и совершенно пьяный. Вывел мать, бабушку и Инну, поставил у амбара. Заорал: «Евреи, говорите? Так я щас проверю, какие вы, евреи, храбрые!» И начал стрелять из пистолета поверх голов.

Мать закричала: «Не смейте! У меня папа в Красной армии!» А дальше – не из героизма какого-то, просто от ужаса и отчаяния – подбежала к Ю. и растопыренными ладонями пихнула его со всей силы в живот. Невысокая, худенькая, измученная девчушка-подросток – здоровенного мужика. Однако, видимо, это было так неожиданно, что Ю. упал, выронив пистолет. Мать опрометью кинулась в огород, бабушка с Инной следом. Вдогонку прозвучал выстрел, другой – мимо. Как потом выяснилось, прибежавшие на крики и звуки пальбы партизаны своего командира как-то успокоили. Еще через какое-то время он уехал.

…Вы уже прочитали «Письма моей памяти». Можете прикинуть, сколько раз мать должна была погибнуть от гитлеровской пули. Теперь добавьте еще и этот расстрел – партизанский.

Но жизнь порой выстраивает такие сюжеты, что… Примерно через год Рахиль Ароновна уже возглавляла санмедслужбу 12-й бригады. Слава о замечательной докторше ходила по всей округе. И вот однажды командование попросило ее срочно подъехать в соседнюю бригаду – там раненому требовалась операция, а своего врача у них не имелось. Добавили: из их лагеря уже и подводу прислали. Бабушка, конечно, поехала. По дороге партизан-возчик, несколько раз внимательно глянув на нее, спросил:

– А это не вы с дочками в Х. были?

– Я.

– Так это вас наш Ю. стрельнуть хотел? Я его тогда в Х. привез, он еще спьяну приказывал, чтобы я тоже стрелял. Но я отвертелся, а Ю. от того совсем завелся…

Потом добавил:

– Это ему наш комбриг приказал вас кончить.

Помолчали. Бабушка спросила:

– Ну и где Ю. сейчас?

Возчик махнул рукой:

– Да погиб… На засаду немецкую нарвался.

Собственно, потому мать и не хотела обнародования фамилии. Человек пал в бою, чего уж…

Фамилию комбрига, велевшего их расстрелять, мать и бабушка, естественно, тоже знали. Почему он отдал этот приказ? Не знаю. Допускаю, что не из какого-то голого антисемитизма, мог и из соображений, так сказать, практических: непонятные чужие люди появились в расположении бригады, возиться с ними, выяснять кто, как, с какой целью – долго и муторно. Проще шлепнуть! Добавлю: поскольку санмедслужба 12-й бригады постоянно выручала соседние бригады и отряды, бабушка потом запросто могла с этим комбригом пересекаться. Знал ли он, кто она? Не знал? А если и знал – то что? Война… Лес… Партизаны… Как сейчас говорится – ничего личного. Воюем дальше.

Тихомиров

И все же черная полоса однажды сменяется белой. При этом никогда не знаешь, от чего зависит твоя судьба.

Пока с Краснопёрко-старшей и с ее дочерьми происходили все описываемые события, где-то в стороне (извините, уж не буду углубляться в подробности топографии) из тисков немецкой блокады с тяжелыми боями прорывалась бригада Алексея Флегонтова «За Родину». Дальнейшие обстоятельства потребовали ее разделения на несколько самостоятельных боевых единиц. Одной из них стал отряд (пока лишь отряд!) имени Сталина, командование над которым принял молодой, отчаянный Владимир Тихомиров, бывший лейтенант-танкист. Тихомировцы действовали дерзко и лихо, постоянно перемещаясь, громя то один вражеский гарнизон, то другой. Понятно, несли и потери. В частности, в бою под Осиповичами погиб отрядный доктор Петр Дударев, бежавший из плена военврач. В санчасти остались без медицинского наблюдения раненые и обмороженные.

О дальнейшем пишет в очерке мой отец. Тихомиров, узнав, что где-то в районе Зененполья бродит врачиха-еврейка с дочерьми, послал конного разведчика с заданием: отыскать и доставить в отряд. Разведчик задание выполнил. Мать до конца дней помнила, как звали этого веселого, похожего на цыгана парня – Жора Рябцев. А Владимира Андреевича Тихомирова всегда называла своим спасителем, его портрет у нас дома висел на видном месте.

…Сказать об этом человеке несколько слов просто необходимо. Среди партизан, как вы поняли, люди попадались разные, и хорошие, и плохие. Но Тихомиров для матери всегда оставался фигурой не просто светлой, а почти что культовой. Нет, она его не идеализировала – однако ко всем минусам относилась с прощающим пониманием. Впрочем, как, наверное, и прочие партизаны-тихомировцы.

Даты жизни Тихомирова – 1921–1976. Россиянин, деревенский, из-под Мурома. Как понимаю – типаж стихийного самородка, без особого образования, но со здравым народным умом, со множеством раскрывшихся и нераскрывшихся талантов. Абсолютно русский человек – во всех своих проявлениях, добрых и не очень. Все в нем было. Какая-то невероятная, неимоверная, фантастическая отвага. Лихая воинская умелость. Вдруг проявляющаяся душевность, любовь к Есенину, многие стихи которого знал наизусть. При этом необузданность, своенравие, резкость решений. Склонность к пресловутой «русской болезни», начавшаяся после войны и помешавшая жизненной карьере…

Конечно, ангелом Тихомиров не был. Мать, например, всегда помнила, как он с бешеными глазами лично, из пистолета в затылок, перед строем показательно приводил в исполнение скорые приговоры тем, кто струсил или тяжело провинился. Но, видимо, эти моменты, другие подобные эпизоды молодости Тихомиров потом до конца дней мучительно переживал. В 1970-е они с матерью регулярно перезванивались – поздравляли друг друга с праздниками, обсуждали всякие события. Каждый раз беседы затягивались. После одного такого разговора мать повторила сказанные ей Тихомировым слова: «Анечка! Почему никто не хочет понять – мне же было 22 года! Мальчишка! И мозги такие же. А под началом люди. И надо воевать, при этом каждого из вас обуть, одеть, накормить и обеспечить конский припас!» Диковинное выражение «конский припас» мне особо запало в память.

Отмечу еще один момент, в данной книге принципиальный. Мать подчеркивала – в тихомировской бригаде не было антисемитизма. То есть, может, у кого-то и был. Но мать не сталкивалась. Конечно – она была дочкой всеми почитаемой «докторши Ароновны». Конечно – тянула лямку абсолютно честно, наравне с другими, люди это видели. Но ведь те женщины-еврейки, с которыми мать, бабушка и Инна тогда были вынуждены отправиться в кем-то придуманный тяжелейший, дурацкий и лживый «марш к линии фронта», тоже в итоге оказались в тихомировской бригаде! Командир их принял – откинув доводы «нужны – не нужны», просто потому, что люди были в беде. И кстати, выяснилось, что никакой это не балласт! Что всем нашлось место! Кто-то встал в строй, кого-то определили на кухню, кого-то в хозвзвод, одна из женщин стала машинисткой в штабе – но остались живы, сберегли детей.

В партизанской войне все зависит от конкретного командира. Тихомиров был хорошим командиром и хорошим человеком. Повторяю – не святым (а кто из нас святой?). Но хорошим. Добавлю, что комиссаром бригады был умный и доброжелательный Иосиф Андреевич Теплинский, о котором мать тоже всегда говорила с огромным уважением и симпатией.

В партизанах

Отряд имени Сталина со временем вырос в 12-ю кавалерийскую партизанскую бригаду имени Сталина. Владимир Андреевич Тихомиров в 1944-м стал Героем Советского Союза. Бригада (три отряда, численный состав к моменту освобождения Беларуси – 579 человек) действовала в Минской и Могилевской областях. Доктор Краснопёрко в ней очень скоро превратилась в человека особо авторитетного.

Но ведь и понятно почему! Молодой белорусский историк О. Лашицкий недавно переслал мне найденные в архиве документы – отчет о проделанной работе начальника санмедслужбы 12-й бригады Р. Краснопёрко для Центрального штаба партизанского движения (от 11.8.1944 г.), а также текст ее выступления на Минском съезде врачей-партизан (проходил 12–14 мая 1945 г.). Кое-что процитирую.

«За период 1943 г. и январь – июль 1944 г. по 12-й кав. бригаде им. Сталина (прошли лечение. – Авт.): раненых – 69; больных – 208; количество продел. хирург. операций – 13; обслужено раненых и больных из других бригад – 386; вернулось в строй из числа раненых по 12 п/б – 55; отправлены в советский тыл инвалиды после ранений и тяжелораненые – 12; смертных случаев среди раненых – 2 (оба раза это были бойцы с ранениями в живот, доставленные в госпиталь уже с перитонитом. – Авт.); среди больных – нет; обслужено мирного населения – 578».

Надо понимать, что стоит за этими цифрами. Бригадный «лесной госпиталь» доктора Краснопёрко – это или землянки, или укрытые лапником палатки. Операционные – такие же землянки или палатки. Все медоборудование – пяток зажимов-пеанов, два пинцета и скальпель. Анестезия при операциях – самогон. Лекарства? Редко и немного что-то удавалось получить с Большой земли, что-то добывалось любыми путями, в дело шли травы, самопальные средства (мать, например, вспоминала, что заболевших чесоткой лечили каким-то раствором железнодорожного креозота). Если кровоток из раны не стихал, ее заливали расплавленным пчелиным воском. Главной восстановительной физиопроцедурой являлось прогревание торфяными аппликациями (своего рода ноу-хау Рахили Ароновны, кстати, оказавшееся вполне эффективным). Из выступления начальника санмедслужбы 12-й бригады на съезде врачей-партизан: «Тяжелые условия работы, постоянное окружение врагами, отсутствие инструментария и медикаментов, оторванность от научного мира, положение, когда ты должен быть универсалом, а, главное, стремление спасти жизнь каждому раненому командиру и бойцу и поскорее вернуть его в строй заставляло идти на необыкновенные с точки зрения науки приемы». И дальше – конкретные примеры этих самых приемов.

Ну а дочери? Маленькая Инна в конце концов оказалась в крестьянской семье в одной из контролируемых бригадой деревень (но про это еще поговорим). Мать же стала санитаркой бригадной санчасти.

В партизанах она пробыла с марта 1943-го по май 1944-го – больше года. Немалый срок! В эту книгу включены партизанские новеллы из сборника Анны Краснопёрко «Сузор’е» (Мн., «Мастацкая лiтаратура», 1976) в переводе на русский язык. Фантазий там нет – за каждым рассказом стоит или личное воспоминание матери, или эпизод из жизни ее тогдашних подруг, товарищей.

В характеристике-представлении к медали «Партизану Великой Отечественной войны» II степени руководство бригады отмечало участие тов. Краснопёрко А. Д. в боевых операциях. Сама Анна Давыдовна, что называется, лишнего себе не приписывала. Процитирую несколько фрагментов ее интервью минской газете «Семья» (1993 год).

«…Кто я была тогда? Семнадцатилетняя девчонка. Мать научила меня делать уколы, перевязки, компрессы. Комбриг Тихомиров усадил в седло, обучил джигитовке. Жили в землянках, спали на нарах. Боролись за жизнь раненых. Боролись с эпидемиями – сыпным тифом, трихиниллезом. Если надо – чистили картошку. Стояли на посту, охраняли бригаду. Окровавленные бинты стирали пеплом – мыло было, как золото. Если приводили пленного или брали „языка“, я, несмотря на свой минимум немецкого, становилась переводчицей. Для раненых и больных была „говорящей библиотекой“, пересказывала сюжеты книг. Сама писала стихи, сложила песню о бригаде – ее пели на мотив „Каховки“».

«…Истерзанные в Минском гетто, мы оказались здесь, в лесу, НА СВОБОДЕ. Среди своих. Главный человек в бригаде, Владимир Тихомиров, безмерно уважал мою маму. Я нашла в бригаде много друзей. Это и медсестры, и бойцы, мои подруги Валя Прокопович, Ольга Савицкая, Елена Мальцева (Гурецкая), Галя Гилицкая, Вера Борисевич, Мария Алисимчик, Женя Вишнева, те раненые, которые лежали в нашем госпитале. Со многими мы перезваниваемся до сих пор».

«…Когда меня спрашивают, какой самый важный период в моей жизни, я отвечаю: партизанский».

Национальный вопрос

В отцовском очерке подробно рассказано, как мать после партизанских лесов оказалась в мае 1944-го на Большой земле в Москве, как после освобождения Беларуси вернулась в Минск и поступила в университет, как они познакомились… Повторяться смысла нет, лучше расскажу о моментах, отцом опущенных, но характерных для того послевоенного времени.

Мать вспоминала: и в Москве, и в Минске несколько раз всякие серьезные люди, по-доброму относившиеся к веселой юной девушке с партизанской медалью на груди, говорили: «Анечка, хочешь, мы в документах запишем тебя белоруской? И паспорт такой же получишь. Честное слово, легче жить будет!»

И ведь впрямь – знаю ряд случаев, когда евреи в силу разных обстоятельств тогда оказывались записаны совсем не евреями. А у Анечки ко всему и наружность была вполне славянская, и фамилия звучала нейтрально. Отчество? Да ладно! Сплошь и рядом среди самых природных белорусов встречаются «Давыдовичи», «Наумовичи», «Моисеевичи». Белорусский же язык у матери вообще был, по сути, таким же родным, как и русский…

Она отказывалась. Не из-за какой-то проникнутости национальным духом. Тут, скорее, другое. Родители росли в советской стране советскими людьми, абсолютными интернационалистами в лучшем смысле этого слова. Помню, в детстве мать устроила мне выволочку за то, что про кого-то из приятелей сказал «хохол»: «Как ты смеешь пренебрежительно называть украинцев!» Но интернационализм – он же для всех интернационализм? Тогда почему надо стыдиться своего происхождения, кривить душой?

Из этого врожденного интернационализма произрастало многое. Характерно: несмотря на все пережитое в войну, у матери не было ненависти к немцам. Нацизм – одно, конкретные люди – другое. Разве Отто Шмидт, который уберег от расстрела их рабочую колонну и тем самым спас ее, юную Аню, не был немцем?

Думаю, от того же интернационализма шло и столь уважительное отношение у отца и матери к белорусскому языку. Тут, правда, еще и своя, местная особенность. Они родились в конце 1920-х, росли в 1930-е. Это период, когда в Беларуси проводилась так называемая коренизация, проще говоря – белорусизация. Несомненно, она была «политикой сверху». Но ведь охотно принималась и «снизу»! Я спрашивал отца, на каком языке в 1930-е говорила минская улица? Он пожимал плечами: конечно, на трасянцы! Полурусский, полубелорусский. Вспоминал: мальчишкой, выскакивая во двор, тут же машинально переходил на трасянку, потому что это была речь друзей-пацанов – русских, белорусов, поляков. Правильная русская речь в городе широко зазвучала потом, уже после войны, а тогда она была, скорее, особенностью людей, приехавших из России. Местные же изъяснялись по-местному. И, предположу, поэтому ими, этими местными, опять же вне зависимости от национальности, белорусская культура – газеты, литература, театры – воспринималась легко, ведь элементарно была привычнее. Моего отца его родители перед войной отдали именно в белорусскую школу без всякой задней мысли – просто эта школа считалась одной из лучших в городе, а к мове ребенок был привычен, хоть и еврей. В итоге отец на белорусском учился, на нем же читал Янку Мавра или Михася Лынькова. Уже потом, в войну, в эвакуации в Казани взял как-то в библиотеке «Овода» Войнич и с удивлением обнаружил, что это тот же «Авадзень», давным-давно читанный в Минске по-белорусски.

Никогда на сей счет не расспрашивал мать, но, думаю, она могла бы рассказать нечто подобное.

А потом отец с матерью выросли, стали журналистами, работали в белорусскоязычной прессе, по-белорусски писали, если надо – сходу переходили на белорусский при разговоре. У мовы имелась, так сказать, своя ниша. Дома и где угодно говорили по-русски. Но белорусский был языком для творчества. Так что вопрос, на каком языке писать свою книгу, для матери даже не стоял. Естественно, на белорусском!

Новая реальность

Еще о новых временах.

Родители говорили, что до войны практически не сталкивались с антисемитизмом. Нет, он, конечно, имел место и не случайно вновь моментально возник после нападения немцев – но как-то таился. Однако после войны ситуация ощутимо поменялась.

Не скажу, что нашей семье «новая реальность» сломала судьбу. Выражусь иначе: она на их судьбы повлияла.

Как уже говорил, где-то году в 1947-м или в 1948-м Давида Марковича демонстративно выперли из Комитета госконтроля. Что ж – пошел, как и до войны, на завод, вернулся к привычному делу. Не смертельно. Но унизительно. Щелчок по носу.

С бабушкой вышло вот как. Сразу после войны она, известный партизанский врач, всюду привечалась, в воссозданной 2-й Минской больнице тут же стала завотделением. Преподавала в мединституте. Вернулась и к научной работе – занималась полиомиелитом, очень острой тогда медицинской проблемой. Но был у Рахили Ароновны брат, когда-то давно, сразу после революции уехавший в Америку. В 1930-е они переписывались, причем, вопреки современным представлениям, к коммунистке Краснопёрко в те годы (в те годы!) за это претензий не предъявлялось. Потом война, освобождение, возвращение в Минск… Бабушка понимала, что где-то в далеких Штатах брат сходит с ума, не зная, жива ли родня. Адрес его, понятно, за время всех военных потрясений затерялся. В ту пору в Москве работал известный американский журналист Генри Шапиро, корреспондент, кажется, Ассошиэйтед Пресс… Его имя знали все, Шапиро брал интервью у Сталина. Бабушка, будучи в Москве, вышла на этого Шапиро, попросила, чтобы помог отыскать в США брата, передал, что сестра, ее дочери и муж живы. Шапиро, тронутый всей этой ситуацией, согласился. Действительно через какое-то время из Нью-Йорка в Минск пришло счастливое письмо. Затем – одна за другой – пара посылок. О них никто американского брата не просил, человек просто проявил свою личную радостную инициативу. И ничего «ах, такого!» в тех посылках не было – какие-то бытовые вещи типа платьица для Инны. Но…

Уже начиналась холодная война, и все случившееся стало грозно именоваться «связью с заграницей». Последовали оргвыводы. Рахиль Ароновну сняли с должности завотделением, выгнали из мединститута, исключили из партии (позже восстановили со строгим выговором), таскали по инстанциям, ей пришлось пройти через многочасовые унизительные объяснения и проработки. Вопрос о защите уже почти готовой диссертации отпал сам собой: помню, родители глухо упоминали, что бабушка тогда просто отдала собранные материалы одной из своих учениц. Был ли это нервный срыв или что-то еще – не знаю. Может, и срыв. По воспоминаниям матери, Рахиль Ароновна в те дни испытала настоящее потрясение, очень переживала, что вся эта история отразится на судьбе дочерей.

Далее до пенсии она работала уже простым врачом.

«Восемь суток»

С 1948 годом в нашей семье связано еще одно событие.

Оглянемся чуть назад. Когда Рахиль Ароновна с дочерьми попали к тихомировцам, Инне было восемь лет. Таких ребят в силу разных обстоятельств в бригаде оказалось шестеро – дети бойцов плюс подобранные сироты из спаленных немцами деревень. Перед командованием встал вопрос – что с ними делать? Постановили: с небольшой группой сопровождения детей и пятерых тяжелораненых отправят на партизанский лесной аэродром, чтобы на Большую землю их вывез очередной прилетевший из-за линии фронта самолет. Аэродром, правда, находился далеко от расположения бригады, как до него добирались – отдельная история. Но добрались.

Прилетевший самолет, однако, всех принять не смог – выходил перегруз. Летчики решили забрать в первую очередь раненых, а за детьми прилететь завтра. Только назавтра на аэродром налетела уже гитлеровская авиация. Вслед за страшной бомбежкой фашисты начали облаву. Партизаны, подхватив детей и отстреливаясь, уходили через болота. Партизанка «тетя Вера», которая тащила Инну за руку, была убита. Инна и еще две малышки оказались среди огромного леса одни. Несколько дней блуждали по чаще, ели ягоды и заячью капусту, в конце концов попались немцам. В ближайшей деревне их допрашивал власовский полковник Головинкин. (Инна запомнила фамилию, и сейчас, готовя этот текст, я проверил по интернету – да, был такой). Головинкин чуял, что перед ним дети партизан, выспрашивал, где родители, говорил сначала ласково, потом угрожал, запугивал. Девочки, однако, твердили то, о чем договорились заранее: мы из таких-то деревень (дальних, не проверишь), были с мамами в лесу, попали под бомбежку, потерялись.

Ночью им удалось ускользнуть от немцев. Вновь начались блуждания по лесам, хождение от деревни к деревне, пока, наконец, девочек чудом не отыскала тихомировская разведка. После этого Инну передали в крестьянскую семью Запрудских в подконтрольной бригаде деревне Мирославке. Там она пробыла до освобождения БССР.

В 1948 году в Минске начал создаваться сборник «Ніколі не забудзем. Расказы беларускіх дзяцей аб днях Вялікай Айчыннай вайны». Мальчишкам и девчонкам, недавно пережившим войну, предложили написать в редакцию республиканской пионерской газеты о том, что они видели, испытали. Инне, уже минской школьнице, тоже было о чем рассказать. Сама, без влияния мамы или старшей сестры, она отправила письмо в газету. Так в сборнике появилась новелла «Восем сутак», одновременно бесхитростная и драматичная, способная по напряжению стать сюжетом для голливудского фильма (впрочем, в этом сборнике любая история – потрясение). Книга «Нiколi не забудзем» пользовалась бешеной популярностью, потом бесчисленное количество раз переиздавалась – и каждое новое поколение белорусских детей писало письма восхищения и поддержки маленькой Инне Краснопёрко, не подозревая, что это уже давно солидная, взрослая женщина, у которой своя семья, дочь, внуки.

Инесса Давыдовна Эпштейн (Краснопёрко) закончила консерваторию, работала преподавателем музыки. Скончалась в 2005-м.

Торговая и Волгоградская

Под рассказом «Восем сутак» ниже фамилии Инны стоит трогательная для меня пометка: «ул. Торговая, 26». Это адрес, по которому жила после войны семья Краснопёрок. Крошечный домик неподалеку от 2-й больницы выделили Рахили Ароновне как заведующей отделением. Рядом текла Свислочь, ее берега еще не взяли в бетон. Весной река разливалась, грунтовые воды поднимались, подтапливали двор, погреб, пол в домике, ходить приходилось в резиновых сапогах. Но хоть какое-то жилье в разбитом послевоенном Минске! Сегодня бывшая Торговая – часть Зыбицкой, улицы веселой, тусовочной. Оказываясь там, я неизменно ловлю себя на мысли: какой бар сейчас стоит на месте нашего домишки?

Но шли годы, Рахиль Ароновна и Давид Маркович старели. Уже невмоготу становилось возиться с этой полуразвалюхой, где вечно текла крыша, где надо было топить печку, запасаться дровами. И вот однажды появилась возможность переехать в нормальную квартиру. Старики сняли с книжки небогатые сбережения, дочери с зятьями тоже скинулись – в итоге дед с бабушкой в середине 1960-х оказались в маленькой кооперативной однушке на почти окраинной тогда улице Волгоградской. Я помню эту скромную квартирку на первом этаже, помню, что у бабушки с дедом (ветераны войны!) стоял единственный на весь дом телефон, и соседи бегали к ним звонить, помню приезжавших посоветоваться с бабушкой по медицинским и прочим заботам бывших партизан – давно уже не удальцов с пожелтевших фото, а грузных, седеющих дядек.

Давид Маркович умер в 1973-м. Рахиль Ароновна – в 1976-м.

Да, не забыть бы сказать: точную дату своего рождения бабушка за время войны забыла. В семье ее день рождения отмечали 2 марта, в день страшного погрома в Минском гетто, при котором она с дочерьми сумела уцелеть…

Вскоре после ее похорон – очень многолюдных, с живыми слезами, на которые пришли все жившие тогда в Минске бывшие партизаны 12-й бригады – у нас дома раздался звонок. Женский голос с деревенским выговором кричал в трубке: «А чего ж вы не сообщили, что наша Ароновна померла? Мы бы в колхозе автобус снарядили, всей деревней приехали проститься. Она ж нас от тифа в войну спасала, ее знаете, как помнят!» Наверное, это звонили из Мозолей или Малого Рожана, или еще из каких-то мест, где бабушка в войну по заданию командования ликвидировала эпидемии.

«Задание партии»

Но, пожалуй, пора вернуться к судьбе матери.

В 1944-м она поступила на журфак БГУ (точнее, на тогдашнее соответствующее отделение филфака). Училась на отлично, была старостой группы, вступила в партию (совершенно искренне!). Время учебы совпало с проблемами у бабушки, вообще с борьбой с космополитами, с другими схожими кампаниями, с шумным изгнанием из университета авторитетных профессоров-евреев. Естественно, мать это все переживала болезненно. Но она была молода, рядом учились подружки-однокурсницы, уже состоялось знакомство с моим отцом – в общем, не политикой единой жив человек!

Университет закончила с красным дипломом. Это давало право выбора при распределении. Поступило предложение идти в аспирантуру, писать диссертацию на кафедре логики и психологии. Но неожиданно вызвали в ЦК. Завотделом пропаганды Коновалов сухо заметил: «Мы из вас готовили работника большевистской печати, а не научного сотрудника. Никаких диссертаций! Отправляйтесь в газету – это задание партии». Уточнил: «Куда предпочтете ехать – в Витебск или в Барановичи?» «В Витебск!» – сказала мать. «Отлично! Значит, поедете в Барановичи».

Оставалось закусить губу и ехать в Барановичи (тогда областной центр). Впрочем, мать хорошо вспоминала и время работы в тамошней газете, и редактора Г. Будая, бывшего партизанского комиссара, и новых подруг. А через полтора года, в конце 1950-го, Аня Краснопёрко и Володя Нехамкин поженились, и мать вернулась в Минск.

С тех пор жизнь, в общем, шла ровно. Работа в детской газете «Пiянер Беларусi», любящий муж, двое детей…

Добавлю, что мой отец, Владимир Львович Мехов (Нехамкин) был тоже журналистом, писателем, кинодокументалистом, лауреатом Государственной премии БССР. Посмеивался: когда-то Аня была «женой Мехова», а после выхода «Писем моей памяти» уже он стал «мужем Краснопёрко».

Что еще… Мой старший брат Леня, к несчастью, в раннем детстве заболел и до конца своих дней оставался тяжелым инвалидом. Жил с нами, потом содержался в соответствующей клинике. Это, помимо всего прочего, к вопросу о том, почему наша семья не уехала за границу – Леню же не бросишь! Хотя по большому счету у родителей и мыслей об отъезде не было. Нет, уезжавших друзей не осуждали. Но сами всегда оставались абсолютно советскими людьми, эдакими типичными интеллигентами-шестидесятниками. Всё они понимали про Советский Союз – однако это была страна, за которую в 1941-м добровольно пошли воевать их отцы, страна, где на каждого мерзавца Ю. находился свой Тихомиров, где некогда были провозглашены идеалы, всю жизнь остававшиеся для родителей очень важными. О шестидесятниках сегодня принято говорить с чуть насмешливой улыбкой, корить за наивность, однако – видит бог! – не худшие это были люди в ту эпоху.

При этом всегда жившая в душе у матери память о пережитом в войну заставила однажды взяться за перо всерьез. Так появились «Письма моей памяти».

Эхо книги

Мать умерла в 2000-м. Отец в 2017-м.

Повторюсь: его публикуемый здесь очерк «Скорбь» избавляет меня от необходимости проговаривать многие вещи – вспоминать, как писались «Письма…», как они увидели свет, рассказывать про общественную деятельность матери, про посмертное учреждение премии имени Анны Краснопёрко (насколько знаю, это единственный подобный случай в нашей стране – мне больше неизвестны факты, когда именем гражданина Беларуси была бы названа премия за рубежом). Только в Германии книга издавалась четырежды, в Берлинском свободном университете вошла в список обязательной для чтения студентами литературы, выходила во Франции, в других странах…

Но я в данном случае расскажу другое – о самостоятельной жизни «Писем…», когда матери уже не стало. Отец свой текст писал вскоре после ее кончины – но ведь дальше жизнь продолжалась, и события шли своим чередом.

В 2003 году в Берлине на белорусском и немецком языках вышла книга минской журналистки Ирины Толстик «Ганна Краснапёрка: жыццё ў iмя прымiрэння». Родители Ирины были давними друзьями моих родителей, сама она много беседовала с матерью, потом с отцом. Канву материнской биографии Ирина восстановила, возможно, даже точнее, чем я сейчас – ведь я опираюсь больше на обрывочные личные воспоминания и семейные легенды, а она работала скрупулезно, по всем правилам журналистского исследования. И заслуженно, что Ирина Толстик стала первым лауреатом премии имени Анны Краснопёрко.

Важный момент: «Письма моей памяти», как уже сказано, писались и впервые были изданы на белорусском. То есть тогда книгу прочитали люди, владеющие в той или иной степени мовай. Выход к более широкому, русскоязычному читателю состоялся лишь с началом перестройки, после публикации во всесоюзном журнале «Дружба народов» в 1989-м.

Распался Союз, и Россия с Беларусью стали уже разными странами. После смерти матери, в начале нулевых, я поехал работать в Москву. И там мало-помалу стала выясняться масса интересных вещей. Например, узнал, что в журнал «Дружба народов» незадолго до моего приезда в Россию кто-то передал перевод «Писем…». Первой моей реакцией было удивление: какой перевод? Ведь именно «Дружба народов» когда-то опубликовала повесть матери в переводе Галины Васильевны Куреневой! Что – еще один? Новый? Выяснилось: да. Просто человек, его сделавший, не знал, что русский перевод «Писем…» уже существует и что публиковался как раз в этом журнале.

Мне, конечно же, захотелось выяснить – кто это? Узнал координаты, позвонил, договорился о встрече. Оказалась милая, интеллигентная женщина, бывший инженер-строитель, действительно абсолютно далекая от дел литературных. Минчанка родом – отсюда знание белорусского. Кто-то из ее родни был в гетто, и когда в 1984-м этой женщине книгу, вышедшую в Минске, переслали, она, прочитав, была поражена. Решила, что с таким произведением обязательно надо познакомить российского читателя. И, выйдя на пенсию, взялась за перевод…

Помню, эта встреча подтолкнула меня к шагу, который, конечно же, надо было сделать давно.

Поскольку со времени первого, минского, издания книги на тот момент прошло почти двадцать лет и почти пятнадцать со времени журнальной публикации на русском, я решил пробить по интернету упоминания о «Письмах…», посмотреть, где и как повесть «засвечена» в Сети. Родители ведь, люди немолодые, от всяческих технических новшеств были далеки, о ЖЖ, соцсетях, блогах представления не имели. Я же все эти годы был погружен в свои дела – забот в 1990-е хватало.

В общем, на поиски потратил вечер – и не зря. Узнал, что, оказывается, текст книги давно в интернете выставлен – причем разными людьми на разных сайтах. Более того, есть аудиовариант, очень хорошо начитанный Владимиром Самойловым.

Еще выяснил, что «Письма…» в Москве еще в 1990-е были инсценированы. Причем спектакль по книге, поставленный каким-то театром-студией, на каком-то конкурсе занял первое место (извиняюсь, что употребляю неопределенные выражения – ведь об этом событии узнал через много лет; думаю, что давно уже и театра-студии того нет, и конкурсы не проводятся. Вычитал еще, что «мотором» той постановки была киноактриса Людмила Потапова – так что выражу ей сейчас свою запоздалую благодарность).

В Москве я работал, в частности, в «Известиях». Одна из тем, которыми тогда там занимался как журналист – признание Германией бывших советских военнопленных отдельной категорией жертв нацизма. В этом случае старики, некогда пережившие кошмар гитлеровского плена, получили бы право на какую-то материальную компенсацию – наравне с мучениками Холокоста, с бывшими остарбайтерами (замечу, что соответствующий закон позднее был принят бундестагом). Того же в те годы в Германии добивался и ряд общественных организаций, в частности «Kontakte-Контакты» – небольшое объединение немецких интеллектуалов. Один из его руководителей, Эберхард Раджувайт, приезжал в Москву, я брал у него интервью. Слово за слово – упомянул фамилию матери. В ответ – восклицание: «Анхен?!» Оказалось, он знал и саму мать (встречались в Германии), и ее непридуманную повесть.

И так далее. Добавить можно многое. Важно, однако, вот что.

Книга, написанная матерью, названа «Письма моей памяти». Эти письма, посланные ею, идут к людям до сих пор. И люди мать помнят.

А ведь не зря говорится, что мы живы, пока живем в чьей-то памяти.

Сергей Нехамкин

Семья Краснопёрко. Минск. Середина 1930-х

Слева направо: Аня, Инна и Рахиль Ароновна Краснопёрко во дворе дома в Подгорном переулке, где они жили. Минск. 1940 год

Гетто в Минске стало в годы Второй мировой войны одним из крупнейших лагерей уничтожения людей в Европе.

Трагическая хроника Минского гетто длилась два года и четыре месяца.

Через Минское гетто прошло около 120 000 евреев – из них более 100 000 погибли.

Доктор Рахиль Краснопёрко после возвращения из партизан. Минск. 1944 год

Старший лейтенант Давид Краснопёрко. На фронте.

Анна Краснопёрко. 1945 год

Мемориал «Яма» в Минске.

Митинг с участием белорусских писателей, в том числе Василя Быкова, Рыгора Бородулина. У микрофона – Анна Краснопёрко. Минск. 9 мая 1989 года

Музей Второй мировой войны «Берлин-Карлсхорст» включил в экспозицию историю жизни Анны Краснопёрко в документах и фото. На снимке – Анна Краснопёрко в музее у стенда, посвященного ей и ее матери. Германия. 1996 год

Анна Краснопёрко и Владимир Нехамкин (Мехов) на встрече с читателями. Германия. 1997 год

Первая книга Анны Краснопёрко – сборник рассказов «Сузор’е». Минск. 1976 год

Первое издание книги Анны Краснопёрко «Пiсьмы маёй памяцi». Минск. 1984 год

Издания «Пiсем маёй памяцi» в Германии и Франции в 1990—2020-х годах.

Анна Краснопёрко. Минск. Середина 1970-х

Анна Краснопёрко. Минск. Конец 1990-х