Везло Харитону на хороших дедов.

С того дня, как они впервые совершили прогулку на «Москвиче», Харитон стал частым гостем у деда Макара. Даже комнатка в доме директора завода не привлекала его так, как усадьба Журавлевых, особенно — приземистая хатка, в которой зимой сберегался весь огородный и садовый инвентарь, а в летнюю пору жил Макар Ерофеевич.

Дед Макар взрастил чудесный сад, один из тех садов, что почти не видны с улицы, но роскошный и богатый, если войти в него. Просторный кирпичный дом, построенный лет через десять после войны, красовался на месте прежней полуземлянки. В войну фашисты как раз по улице Журавлевых держали линию обороны, поэтому здесь не осталось не то что какой-нибудь хатки, а даже деревца. Когда захватчиков выбили из укреплений и погнали на запад, вернулась на родное пепелище семья Макара Ерофеевича. Вырыли в овражке землянку и стали ждать возвращения хозяина.

Макар Ерофеевич на фронте не был. Он не разлучался со своим заводом, который в первые месяцы войны эвакуировали в глубь страны, под Магнитогорск. На новом месте Макар Ерофеевич сразу взялся за сталеплавильное дело — фронт требовал металла. Так и лил всю войну сталь донецкий рабочий Макар Журавлев. Домашние не успели эвакуироваться, поэтому так и жил возле печи, и всего радостей, что верные друзья его, подручные сталевары Иван Иванович Копытко да Кузьма Степанович Степанов, были рядом.

Как только освободили от врага Донбасс, вернулся домой Макар Ерофеевич, а с ним Иван Иванович и Кузьма Степанович. Поселились рядом — семья Ерофеевича на старом месте, а Копытко со Степановым заняли участки тут же, заровняли окопы, вырыли тесные землянки.

Копытко был не только сталеваром-умельцем, но и отцовскую влюбленность в сады сберег — переселился во время революции в Донбасс с Полтавщины, из урожайного пшенично-садового края. На Полтавщине безземельный Копытко мечтал о саде, а перед войной в Донбассе не успел заняться любимым делом. Поэтому, вернувшись с Урала, все свободное время отдавал садоводству. На склоне холма, изрезанного канавами от талых вешних вод, заложил Иван Иванович сад. Каких только яблонь и груш, вишен и черешен, слив и абрикосов не насажал в нем! Деревья сажал густо, метрах в двух друг от друга. Боялся, что не все приживутся и сад будет редким, а они укоренились, в рост пошли под благодатным донбасским солнцем да под теплыми руками Копытко, и лет через пять сад так разросся, что даже прореживать пришлось, «ремонтировать», как выражался Копытко.

Макар Ерофеевич сперва добродушно посмеивался над увлечением друга, а Кузьма Степанович какие только доводы не отыскивал, чтобы опорочить это занятие, — ничего не вышло.

В одну весну, когда зацвел сад Копытко, распустился под весенним солнцем, распространяя аромат яблоневого цветенья, все люди, сколько их жило на улице Журавлевых, вечерами и утрами собирались возле дома садовника, зачарованно любовались этим цветением, вдыхали неповторимые запахи, многозначительно повторяли: «Вот это да!»

На следующую весну занялся садоводством и сталевар Макар Журавлев. За лето удобрил за домом землю, заровнял канавы, а осенью с помощью Копытко посадил деревца.

Сад рос, как говорится, не по дням, а по часам. Поначалу был неприметный: кустились неказистые яблоньки, тянулись, как прутья, вверх груши, правда, черешни закучерявились быстро, через год-два. Потом сад укоренился, вошел в силу, и спустя каких-нибудь три-четыре года погнало его в рост, потянулся он к горячему солнцу, пил в летнюю жару живительную влагу, щедро поставляемую хозяином.

Кузьма Степанович упорно не признавал садоводство. Степанов — выходец из Чувашии, а чуваши никогда садоводству внимания не уделяли. Зато прекрасно растут там малина, смородина, крыжовник и всякие другие ягоды. Вот ими и увлекся Степанов.

Шло время. На месте землянок встали просторные и удобные кирпичные дома, выровнялась на околице поселка широкая улица, назвали ее улицей Журавлевых, потому что жили здесь Журавлевы, те самые, что не только мастерски варили сталь, но и героически защищали родную землю.

Сады разрастались, ягодники плодоносили, солнце светило, зимы сменялись веснами, все на свете казалось устоявшимся, прочным, разве что на лице сталевара Макара Ерофеевича и его друзей Ивана Ивановича и Кузьмы Степановича с каждым годом появлялось все больше морщинок и становились они все глубже. Время неприметно, но неуклонно старило неразлучных друзей, привело их к тому дню, когда хочешь не хочешь, а пришлось идти на заслуженный отдых. Передали свои рабочие места молодым сталеварам, а сами как начали вместе, так вместе и вышли на пенсию, потому что иначе не могли: работали вместе и на отдых тоже сообща.

Подружившись с дедом Макаром, Харитон вскоре познакомился и с Иваном Ивановичем и с Кузьмой Степановичем. Трудно было определить возраст Ивана Ивановича. Маленький, круглый, как арбуз, круглолицый и круглоголовый, был он смешлив, не разучился удивляться, излучал доброту и душевность, и кто знает, сколько лет носил по земле свое не очень подвижное тело.

— Ну, ты, Ванько, — его только так называли друзья, — молодец! — потешался немногословный чуваш, любовно глядя на круглого, как мяч, Копытко. — Это только тут, на юге, на мягких булках да на грушах-гнилушках, могут вырастать такие люди, как ты.

— А что ж, растем, всяко растем, — щурил круглые ясные глаза Копытко. — Наш брат — что садовое дерево: только его посади, воды вволю дай, солнца, слово хорошее молви, он и растет. Человек, он главным образом тогда раскрывается, когда ему хорошо, когда ему солнце светит. Вон, гляди, Кузьма, какова жизнь настала. Кабы не старость — живи да радуйся!

Макар Ерофеевич — тот философски на жизнь смотрел.

— Много захотели, хлопцы, — жить бесконечно и радоваться. Такого не бывает. В жизни, как и на заводе, свой четкий порядок. Пожил свое, оттрудился — другому уступи место, пусть и другие поживут. Вот таким, как Харитон, скоро время придет себя показать, а с вас хватит.

Каждый вечер деды собирались у садовой хибары Макара Ерофеевича. Тут, в тени большой груши, притулился деревянный столик, вокруг него вкопаны в землю скамейки. На треноге неизменно висел черный прокопченный котел, под ним каждое предвечерье пылал огонь. Старики по очереди готовили ужин, к которому приглашались Харитон с Ляной, если они появлялись в саду.

Харитон быстро изучил и порядки, заведенные в доме деда, и характер дедовых друзей. Полюбил он не только Макара Ерофеевича, а и его чудаковатых побратимов.

Иван Иванович был полон доброты и сочувствия к людям. Сразу заметил Харитон — не может дед Иван жить без того, чтобы не сделать кому-нибудь хорошее. Хоть слово доброе человеку сказать, но должен.

Запомнилось первое знакомство. Попали Харитон с Ляной на глаза смешному головастому деду. Залучился весь, засиял, приветствуя Ляну.

— Ульянка, деточка! — изумился он искренне. — Да как же ты выросла! Как расцвела! Столько времени тебя не видел, ты уже совсем невеста. Красавица, необыкновенная красавица вырастет, Макар, из твоей внучки…

Ляна расцвела от счастья. Эти слова, как заметил Харитон, были для нее самым щедрым подарком, иного она и не желала. Так обрадовалась и заважничала, что и слов не нашла в ответ, хотя на что уж была языкастая. Только зарделась таким ярким румянцем, что и в самом деле стала писаной красавицей.

— А это чей же орел? Хоть убей, не узнаю! Ты гляди, Макар, как парубки вверх тянутся, как быстро растут. Просто не успеваешь за ними следить: глядишь, день-другой не видал его — и уже не узнать.

Дознавшись от Ляны, кто такой Харитон, дед Иван посерьезнел, даже опечалился.

Потом взял Харитона за руку, произнес:

— Пойдем, внучек, на минутку в мой садик, пойдем…

И повел в сад — он был рядом, штакетником отгорожен, а в заборе калитка, чтоб прямее ходить к деду Макару. Чудо увидел в дедовом саду Харитон: что яблоки и груши, что сливы и абрикосы, а цветов в нем было, словно в оранжерее: какие только есть на свете — все росли в саду Ивана Ивановича.

Иван Иванович перебегал от дерева к дереву, высматривал самые крупные, самые спелые и краснобокие плоды, срывал их и набивал карманы Харитона, а когда они наполнились, стал класть в подол рубашки. Харитон отказывался, но дед угощал так искренне, так горячо упрашивал: вот эту грушку да эти вот сливки! — что отказаться было невозможно.

Тогда-то Харитон узнал, каким щедрым и добрым был дед Иван. Яблоками и грушами он, как и дед Макар, не торговал, все лишнее раздавал добрым людям.

Когда в саду созревали плоды, Иван Иванович, словно часовой на посту, сидел на отполированной до блеска скамеечке и, завидев кого-либо из школьников, приветливо окликал:

«Ого, Толя из школы идет? А это Наталочка? Смотри-ка, давно ль тебя видел, а уже вон как подросла, совсем взрослая девушка. Ну, детки, вот и занятия кончились, из школы бежите! Проголодались, чай, устали? Как же, как же, по себе знаю. Я тоже когда-то целых два месяца в церковно-приходской учился, не раз голыми коленками на гречке стоял, а поп косматый так за ухо дергал, чуть вовсе не порвал. Видите, вон оно и сейчас, будто луковица, распухшее. Еле приросло, ровно лопух, а все из-за попа сделалось».

Рассказывая ребятишкам о своих злоключениях, он незаметно заманивал их в сад, щедро одаривал яблоками и грушами, сливами и абрикосами, а девчонкам еще и цветов нарвет по охапке. Деда Ивана вспоминали, когда являлась необходимость в цветах. Какой-нибудь торжественный вечер или учителя нужно чествовать — сразу же отряжалась пионерская делегация к старику Копытко:

«Дедуся, нашей учительнице сегодня пятьдесят. Дайте, пожалуйста, немного цветов, мы хотим сделать ей приятное!»

Иван Иванович срезал самые лучшие цветы, расспрашивал, какой такой учительнице уже пятьдесят стукнуло, дергает ли она своих питомцев за уши. Узнав, что учительница подобные методы не применяет, к букету добавлял еще добрый десяток «путинок» либо «золотого ранета», приветливо провожал гостей, приглашая и впредь не обходить его хату.

Как-то у вечернего костерка дед Иван рассказывал:

«Угощать детей для меня большая радость. И откуда, думаете, это пошло? С самого детства. Наш двор бедняцкий, отец покойный о саде только мечтал, не было ни единого деревца. А бывало, так хотелось яблочка, во сне снилось. Ну, и заберешься к соседу. А он у нас скаредный был, не только соседских ребятишек не угостит, даже своим редко перепадало, все вез на базар. А если поймает кого-нибудь из ребятишек близко от сада, уши оборвет, отлупит, будто скотину какую. Вот такой зверь был. А на другом конце села жил дед Карпо, я до сих пор его помню. Чудо, а не дед был. Деревьев у него в саду кот наплакал, плоды неказистые, маленькие, но, если мимо идешь, он тебя не пропустит, остановит. Чей ты да откудова расспросит, яблочком угостит. Душевный был старик! Я еще тогда себе слово дал: вырасту — разведу сад и вот так же детей яблочками и фруктами разными угощать стану, потому как по себе знаю: нет ничего ребенку приятней и слаще, когда его приголубят… Ведь и не надобно ему яблоко или груша, он их, может, и не съест, а ты угости, порадуй его. Он тогда и расти станет лучше, и здоровее будет, а главное — душой не зачерствеет, не озлобится».

И начинал дед Копытко длинный рассказ о том, как дети по-разному относятся к старикам скупым и добрым:

«К деду Карпо никто в сад не лазал. Ни днем, ни ночью. Если б и осмелился кто, его бы отколотили. А скупому и злому не давали часу покоя. Каждый так и норовил вред причинить. Яблоки еще зелеными обрывали. Груши, бывало, еще в цвету ощипывали. Как ни бесился скряга, как ни кидался на людей, ничего не добился. Все село озлобилось против него, за человека перестали принимать. Так и окочурился в одиночестве, даже на похороны не пришел никто. Вон оно как бывает со скупердяями!»

Харитон вскоре убедился, что у деда Копытко разговор о человеческой доброте и борьбе против зла всегда был главным. О чем бы ни начинал, о чем бы ни рассказывал дед, а всегда подводил к одному: человек должен спешить людям добро творить, не то поздно будет…

У деда Степанова — тема другая. Этот любил читать, отыскивать в книгах необычное, сенсационное и с тем приходить к друзьям. Бывало, когда Кузьма Степанович запаздывал и не вовремя являлся к вечерней каше в огород деда Макара, дед Копытко начинал язвить:

«Видно, Кузьма сегодня не вычитал ничего новенького. Он у нас что рыбак-удильщик. Тот закинет удочку и ждет: день-деньской ждать будет, покуда одну-единственную рыбешку не выловит. А этот, покуда не вычитает чего-нибудь этакого, на люди не заявится».

Дед Кузьма действительно являлся с плохо замаскированным таинственным выражением на лице. С виду он был мужчина не старый, сухощавый, загоревший до черноты, как и все жители этой местности, подвижный и непоседливый. Поблескивал черными, будто ягоды терна, глазами, смотрел на мир весело, с надеждой.

И как ни перегружен был дед Кузьма сенсационными открытиями, раздобытыми из разного рода книг, он никогда, как говорится, с бухты-барахты не начинал о них сообщать. Терпеливо ждал случая, момента, когда можно к месту вставить словечко.

Под черным, будто ночь, громадным котлом весело пылало пламя. Оно пожирало сухие сучья, обрезанные весной с садовых деревьев, старательно нарубленные и связанные в пучки, сухие стебли малины, смородины — все, что весной считалось излишним в саду; ведь другое топливо для костра в Донбассе используется редко, а каменный уголь для варки каши на чистом воздухе непригоден. В котле бурлило, шипело, там варилась либо пшенная каша, либо уха из свежей или сушеной рыбы.

Изрядно опоздав на вечернее кашеварение, дед Кузьма виновато сутулился, прятал глаза, старательно ворошил палкой костер, а дед Копытко допытывался:

— Что новенького вычитал? Или сегодня не заглядывал в книжки?

Дед Кузьма, как и надлежит чувашу, не спешил с ответом, сперва обдумывал, что бы такое сказать. Он уловил насмешку в голосе друга, а поэтому счел за нужное заметить:

— Новенькое — каждое слово в книжке, кто читает да интересуется.

Дед Копытко приумолк, сраженный хитроумным высказыванием Кузьмы-книжника, старательно ловил взгляд деда Макара, спрашивал глазами: слыхал, дескать, что отчебучил наш Кузьма?

А Кузьма тем временем, собравшись с духом, брал ложку, помешивал кашу, зачерпывал пол-ложки варева, дул на него и спрашивал:

— Солили?

— Пробуй…

Дед Кузьма пробовал. Недовольно морщился. Пересолили кашевары, старый чуваш соленого не любил.

— Зачем пересаливать? — не то удивлялся, не то укорял он. — В человеческом организме и так соли с избытком.

И, хитро блеснув черными глазами, наконец выкладывал то, что сегодня, видимо, вычитал:

— Подумать только, братцы! Миллионы лет прошло с тех пор, как человек выполз из океана, оторвался от морской среды, а кровь и по сей день остается соленой. Вот, братцы, какая новость, вот какая сила в природе!

— Сегодня вычитал? — добродушно щурился дед Копытко.

— Мудрость открывается не сразу. Жаль, что не знал таких вещей раньше, — вздыхал Кузьма. — Если б услышал такое в детстве, не сталеваром проторчал бы всю жизнь возле печи, а, глядишь, академиком стал или кандидатом каким…

У деда Кузьмы вспыхнули насмешкой глаза. Харитон знал: эти деды, такие неодинаковые, такие разные по характеру, схожи в одном — любят смех и смело шагают по жизни.