Боровое проснулось рано. Его разбудил раздававшийся в каждом дворе звон старательно отбиваемых кос. Во время покоса в ход шла вся техника: косилки, конные грабли, ну и, конечно, не забывали о старых дедовских косах и граблях. Небо над деснянскими лугами было безоблачно, горячее солнце быстро высушивало траву, и председатель колхоза стремился как можно быстрее завершить одну из самых трудоемких работ.
Раненько встал и Марко Черпак. На покос он мог и не идти — кузнецам и в кузнице дел хватает. Но не таков был Марко, чтобы прозевать десятую копну, обещанную каждому, кто выполнит норму на уборке сена.
Он старательно отбивал и без того острую, будто бритва, косу, а Мария укладывала в торбу еду и робко у него допытывалась:
— Сам будешь сено сгребать или мне пособить?
— Не велика барыня, не переломишься, если какую копну нагребешь.
— Лен у нас заглушило, пропалываем…
— Не уйдет твой лен!
— Лен, сам знаешь, культура…
— Не талдычь! Сказал — значит, делай.
Мария умолкла — кто знает, обиделась на мужа или нет.
Сердиться на хозяина ей запрещалось. Марко в семье был строг, приходилось молчать. Во всяком случае, она прямо не высказывала того, что думала, что хотела, а если и пыталась, то только намеками.
Отзвенела на Черпаковом дворе коса, положили ее вместе с косовищем и точильными принадлежностями. Мешок с харчами был приготовлен на завалинке. Марко переоделся в белую полотняную рубаху, расстегнутую на груди, в парусиновые штаны, приобретенные вскоре после женитьбы и залежавшиеся до того, что их можно было носить разве что на работу. Надвинул на коротко остриженный ежик соломенную шляпу.
— По прежним временам запряг бы конягу в телегу, положил бы все это да и ехал бы словно пан. А теперь на горбу должен переть…
— Так не ходил бы, — несмело отозвалась Мария, — не ворчал бы понапрасну…
— Не талдычь!
— Да на что оно нам, это сено? Вон еще позапрошлогоднее на чердаке лежит.
— Не помешает! Коли есть возможность урвать копну-другую, то рви…
Мария сокрушенно вздохнула.
Марко, почувствовав полную победу над женой, становится мягче, бросает снисходительный взгляд на нее: что ни говори, а хорошая у него жена — красивая, ласковая, послушная, покладистая, рассудительная, слова поперек не молвит.
Со вздохом Марко снова вспоминает времена, когда на покос ездил с отцом в телеге, не тащил на плечах тяжелый мешок и косу.
— Ежели хорошенько пригреет да высушит, после обеда возьмешь грабли, прибежишь на часок, поворошишь сено. Я попробую рекорд поставить. Договорился с завхозом, что один косить буду, отхвачу гектарчика два. Не желаю, чтоб кто-нибудь под ногами путался, ведь теперешние косари слабаки…
— Не отрывался бы, Марко, от людей…
— Опять заталдычила! — недовольно буркнул Марко, хотя в душе зла на жену не имел, наоборот — даже расчувствовался, что она так о нем заботится. — Сама знаешь, какие теперь косари. Тот стар, тот мал, не дорос. Смотри, еще и Громовой-Булатов за косу возьмется, вчера заходил к нему председатель…
— Не до косьбы Андрею Ивановичу.
— Да. Сидел бы уж в холодке, так не сидится…
Так, бормоча себе под нос, Марко вышел за ворота и, словно наколдовав, тут же на стежке повстречал Андрея Ивановича.
Громовой-Булатов тоже проснулся на рассвете. Его разбудил дружный звон отбиваемых кос, клекот аистов и воробьиный гам за окном. Лежал, полузакрыв глаза, в душу вливалось что-то приятное, почти забытое. Покос он любил с детства.
На лугах раздавался знакомый шум косилок, приглушенный гомон людских голосов, доносился перезвон стальных кос. Андрей Иванович загляделся на тихую гладь Гастюши с синеватой дымкой над нею, улыбался белым лилиям, что выныривали на поверхность, боясь пропустить восход солнца…
И вот лицом к лицу столкнулся с кузнецом Марком Черпаком.
Первым, как и положено младшему, поздоровался Марко:
— Доброе утро, Андрей Иванович!
Украдкой насмешливо взглянул на учителя — сколько живут здесь, не было между ними доверительных отношений. Хоть и нельзя сказать, что Марко не любил своего учителя, однако относился к нему с той непонятной задиристостью, которую можно оправдать только у ребенка. Андрей Иванович тоже смотрел на Марко иначе, чем на других своих питомцев, будто не замечая, что тот уже не мальчишка, а мужчина в расцвете сил.
— А, здравствуйте, Марк Степанович!
Марко неожиданно для самого себя растерялся. Его сбило с толку, что учитель обратился к нему так почтительно.
— Что это вы… Недостоин я такого величания…
Марко Черпак ошибся. Сказал не то, что должен был сказать. Редко кто называл его по отчеству, и он просто растерялся.
— Да неужто? — сразу ухватился за эти его слова Андрей Иванович, словно за конец ниточки. — Это почему же недостоин?
Черпак почувствовал, что допустил оплошку, в невыгодном свете предстал перед учителем, но, стараясь выкрутиться, опять сказал не то, что следовало:
— Мы, знаете, люди темные…
— Пора бы и просветиться. Не в джунглях живем, меж людьми крутимся. Газеты читаем, телевизионный шест торчит над крышей…
Все это прозвучало как откровенная насмешка, и Марко Черпак сразу опомнился, растерянность с него будто рукой сняло.
— Ежели кого с малолетства неправильно учили, то ему и взрослому ни радио, ни телевизор не помогут…
Андрей Иванович сразу понял, в чей адрес это было сказано. Пристально посмотрел на Марка, стараясь поймать его взгляд.
— Думаешь, жеребята родятся без лысины? Напрасно так считаешь. Лысина у коня — это одно, а что в черепной коробке у человека остается — это уже дело другого рода. Человек потому и называется человеком, что всю жизнь обогащается духовно, совершенствуется, достигает вершин…
— Вы, Андрей Иванович, такую науку тут развели, что моей темной голове и не постигнуть…
— Жаль, что не постигнуть. А надо бы!
Глянуть со стороны — идут по-над Гастюшей двое лучших друзей, обожаемый учитель и любимый ученик. Один несет на плече косу, спешит на работу, а другой прогуливается, дышит утренним воздухом, провожает на луг товарища. Невозможно было со стороны заметить, что шли двое людей, которые ни единой клеточкой своего «я» не принимали друг друга.
Над лугами кружили аисты. Это молодняк вставал на крыло, учился летать. Летали радуясь, быстро уставали и после короткой передышки снова взмывали в небо. В небесной голубизне размеренно и привычно гудел самолет. Здесь проходила трасса из Киева на Москву, и воздушные лайнеры беспрерывно шли на такой высоте, что на них и внимания не обращали.
Некоторое время учитель и его бывший ученик молчали, каждый думал о своем. Андрей Иванович на какое-то мгновение даже забыл, что рядом с ним идет Марко Черпак. Ему вспомнились давние, забытые времена, когда он, еще молодой учитель, горячо агитировал боровчан за новую жизнь, доказывал, что придет время, когда в небе и на земле, на воде и под водой будут трудиться машины, когда жизнь станет разумной и прекрасной. Маленькие его питомцы в это верили, взрослые недоверчиво улыбались. А он знал свое, убеждал — доживем до поры, когда всего будет вдоволь: и хлеба, и к хлебу, и одежды, и тканей, а главное — не будет недостатка в знаниях, в светлых головах.
Андрей Иванович верил всегда, что все зависит от самих людей. Он был убежден: человек, если захочет, может творить чудеса, а может и сам себе причинить вред. И сейчас, в конце жизненного пути, он верил, что добрые дела только начинаются, что скоро люди на земле заживут, словно в сказке, и сказка та будет не фантазией, а живой действительностью, и сотворение этой действительности зависит от самих людей.
Марко тоже думал, но мысль его не была такой крылатой, как у учителя. Была она куцая и трусливая, словно заяц. Прикидывал про себя: знает Андрей Иванович, что именно он, Марко Черпак, съел мясо лосенка или нет? Известно ли старому учителю, что и сам он отведал этого мяса, или неизвестно? Будто бес подзуживал сказать Громовому, что и он ел лосятину, ел и не умер; доказать, что на свете существуют два разных понятия: слово и дело; одно — на словах заботиться о природных богатствах и ресурсах, а совсем другое — прикладываться к этим ресурсам, отрывать для себя некоторую их долю.
— Да, говорят, будто урон в вашем хозяйстве получился, Андрей Иванович? — хитро блеснул он глазами в сторону учителя.
— А? Что? — очнулся Андрей Иванович от своих дум. — Урон, говоришь?
— Да лосенок будто пропал…
Андрей Иванович тут же интуитивно сообразил, к чему этот вопрос, и упорно посмотрел на Марка:
— Не рисуйся, Марко, нечем тут рисоваться. Браконьерство остается браконьерством, независимо от того, поймали виновного или ему посчастливилось выкрутиться.
— Не понимаю, к чему клоните, Андрей Иванович…
— Что же тут понимать? Разве это секрет, что лосенком поживился Марко Черпак? Это ми для кого не тайна…
— Вы уверены? — как-то испуганно спросил Марко, бросив злобный взгляд на учителя.
Громовой-Булатов был спокоен и сдержан, как всегда, разве стал чуть бледнее обычного. Марко видел — Андрей Иванович все знает, он докопался до правды, он учитель, от него не спрячешься. И его взяла злость — пусть он был учителем в те давнишние времена, пусть тогда нельзя было спрятаться от Андрея Ивановича, но какое право он имеет сейчас?..
— На словах мы все праведники, все законники! А на деле — каждому подай мясца. Вы, Андрей Иванович, тоже лосятинкой лакомились, ей-ей, лакомились. Не отпирайтесь, ей-богу правда!
Черпак захлебнулся беззвучным смехом. Он был доволен собой, был убежден, что Громовой-Булатов не сообщит никому о его браконьерстве, поэтому не придется отвечать перед законом за этого никчемного лосенка. Да, наконец, если б и пришлось отвечать, он согласен штраф уплатить, даже денег не пожалеет на то, чтобы хоть раз в жизни увидеть этого праведника и правдолюбца вот таким растерянным и уничтоженным!..
— Вот видите, Андрей Иванович, как оно получается! Совсем не так на деле, как на словах. На словах все мы святые да божьи, а коснись дела — каждому свежатинки охота…
Учитель будто не слышал этого наглого хихиканья. Только на лице его еще глубже прорезались суровые морщины. Не взглянув на Черпака, он глухо спросил:
— Мария об этом знала?
Черпак перестал смеяться. Подсознательно понял, что в этом поединке он проиграл, что выглядит сейчас жалким и ничтожным человеком. Испуганно зыркнул на строго сведенные брови учителя, внутренне вздрогнул. Много бы он сейчас дал за то, чтобы слова, сказанные им по глупости минуту назад, не были произнесены.
— Ничего она не знает… Она…
Черпаку не хватало слов. В один миг дошло до сознания, насколько он ничтожен в сравнении с женой, а в особенности рядом с Андреем Ивановичем, к которому его всю жизнь тянуло словно магнитом и из-под могучей власти которого он так хотел высвободиться.
— Оно известно, хоть и лосенок… — начал было он виновато, надеясь, что все как-нибудь уладится. — Зверь, одним словом, не мы, так другой кто… Не бывает же такого, чтобы дичина своей смертью умирала…
Понурив голову, оскорбленный до глубины души, безразличный ко всему, шел Андрей Иванович. Обида сдавила горло, сжимала грудь. Нет, не на Марко, не на какого-то определенного человека гневался он. Он и сам не мог понять, что его угнетает, колет в сердце. Никого не хотелось ни видеть, ни слышать. Перед глазами стоял лосенок, доверчивое существо, случайно спасенное человеком, та самая Земфира, поверившая в людскую доброту, доверившая свою жизнь людям и так жестоко обманутая ими. На миг представил себе тот момент, когда Земфира доверчиво подошла к Марко, к его рукам, учуяв, что они пахнут хлебом. Не угощение она получила — над ее головой блеснула молния…
Андрей Иванович даже зажмурился, представив это, почувствовал, как что-то тяжелое подкатило к горлу, сдавило грудь. Но он шел, сосредоточенно глядя перед собой на тропу.
Марко виновато плелся позади. Коса сделалась тяжелой, какой-то горячей. Теперь он понял: не столько из-за своего поступка, сколько из-за того, что так цинично повел о нем разговор, он навсегда утратил уважение своего учителя, которому всю жизнь хотел подрезать крылья, но в то же время никак не мог выйти из-под его влияния, хотел во что бы то ни стало принизить его, скомпрометировать и вместе с тем не мог избавиться от невольного чувства уважения к нему и даже любви, жившей тайно на самом дне его существа. Марко не боялся, что учитель сообщит о его преступлении, знал — этого не случится. Ему было бы легче, если б это произошло; больше того, это бы стало спасением для Черпака, моральной основой для самооправдания. Учитель на него не пожалуется. Он просто вычеркнет, он уже вычеркнул его из своей жизни, не считает больше Марко Черпака за человека.
— Она же дикая, ничейная, одним словом! Не я, так кто-нибудь другой…
Марко походил на пройдоху-школьника, который нашкодил, а теперь сам не знает, как оправдаться, как снова завоевать уважение и доверие.
— Они хотя и лоси… Писали, что дать им волю, то недалеко и до беды… Они ведь такие, что…
Андрей Иванович шел, не прислушиваясь к этому комариному писку, шел, низко склонив голову, молчал. И его красноречивое молчание сильнее каких бы то ни было слов не то что терзало — изничтожало Черпака. Случилось то, что нередко происходит с людьми. Бывает — живет, живет человек, не замечает чего-то, не видит и только в какой-то момент, в какую-то необычную минуту поймет то, что следовало понять давно. Марко Черпак как-то вдруг сразу увидел всю низость своего поступка. Он только сейчас осознал, на что поднял руку. Произошло чудесное, когда ломаются установленные, привычные нормы существования, когда рождается нечто новое, неизведанное. К детям, к людям потянулось доверчивым и добрым сердцем вольнолюбивое существо, завязалась непостижимая и величественная дружба между человеком и зверем, возникло такое, что никому разрушать не дозволено.
А колхозный кузнец, человек, почитаемый и признанный всеми в селе, и не только в своем, — Марко Степанович, как назвал его сегодня учитель, — поднял на это руку, подрубил под корень то, что уничтожать не имеет права ни один человек, если он только человек.
Марко почувствовал во рту горечь.
— Не думайте, Андрей Иванович, я могу и штраф… и что угодно…
Учитель не остановился, не оглянулся. Будто не слышал этих запоздалых слов раскаяния.
Марко какое-то время топтался на месте, раздумывая, идти ему на покос или догонять учителя, который то ли не слыхал его слов, то ли не хотел слышать. Сегодня Марко не способен был делать что-либо. И он, постояв, подумав, вздохнул и повернул обратно домой. Коса, лежавшая у него на плече, показалась такой тяжелой, что он еле донес ее до двора.