Погруженная в задумчивость, возвращалась Ляна из школы. Не бежала вприпрыжку, не размахивала весело портфельчиком. Казалось, что за один день повзрослела на два класса, за один день утратила детскую непосредственность, из девчонки превратилась в девушку.

Шла, раздумывая над тем, что жизнь повернула ее совершенно на другую колею и тот старательно обдуманный и написанный распорядок дня, что висит над рабочим столом, надо немедленно переделать. Непонятна и неумолима жизнь! То, что сегодня считаешь самым главным, что составляет суть твоего бытия, может сразу, при одном неожиданном повороте событий, стать ненужным.

Наконец Ляна свернула в переулок, ведущий в тупик, что упирался в калитку директорского дома.

Когда увидела аистов на гнезде, все проблемы сразу улетучились из памяти, сама удивилась: как она могла забыть про свою радость? Тихонько прикрыла калитку, долго смотрела на птиц, по-домашнему расположившихся в чужом гнезде, но пока еще настороженных.

«Эх, аисты, аисты! — подумала она вздохнув. — И надо же, чтоб из-за вас такое стряслось».

Дверь на веранду была открыта — значит, мама дома. А может, не мама? Может, это папа, который так внезапно исчез и так же внезапно вернулся? У Ляны радостно засветились глаза, забыла об аистах и всем сердцем рванулась к дому. Бросилась было бегом, но вовремя опомнилась и крадущейся кошачьей походкой приблизилась к крыльцу.

Она не просто любила — поистине обожала отца. Ляна радовалась, что судьба дала ей самого лучшего отца, которого она любит больше всех, если не считать мамы. Иногда ей казалось, что папу она любит даже больше мамы. Потому что он особенный. Во всем, во всем не похожий на других! У него, как ни у кого другого, приятно пахнут волосы, всегда аккуратно причесанные; его руки отдают металлом, а глаза особенно тепло и проникновенно смотрят на дочь, в них есть что-то жизненно-вдохновляющее, и Ляна чувствует, как растет, набирается сил под его взглядом. Скупая, но такая выразительная улыбка папы всегда создавала у нее праздничное настроение, внушала спокойствие и уверенность, веру в то, что она сама не может быть хуже своего отца.

Она очень любила с ним беседовать. Беседовали они тоже особенно, выработав свой, известный лишь им двоим стиль. О серьезных вещах говорили всегда с нотками шутки, иронии, о вещах смешных, шуточных — вполне серьезно; иногда подолгу молчали, прислушиваясь к своим мыслям, а часто могли долго хохотать, до слез смеяться просто так, от полноты счастья, от того, что были физически здоровыми, от сознания силы и красоты своего существования.

В том, что Ляна хорошо училась, быстро ориентировалась в сложных вопросах, была его заслуга. Он умел заинтересовать дочку, умел объяснить самые сложные вещи так просто, что она их усваивала сразу и на всю жизнь.

«Папа, тебе нужно работать в школе, ты прирожденный Макаренко», — шутила Ляна. «Макаренко имел дело с озорниками, а ты у меня вундеркиндша, — отшучивался отец. — Ты такая проворная, что на лету все хватаешь».

Кто знает, чего в их отношениях было больше — родственной близости или родства духовного. Пожалуй, и то и другое; слившись воедино, это и создало большую дружбу дочери с отцом.

Ляна очень по нему тосковала. Еще больше тревожилась, потому что не знала подлинной причины отъезда отца. Не замыкаясь, подобно маме, в сосредоточенности на делах, Ляна детским сердцем чувствовала, что неожиданное исчезновение отца вызвано какой-то неприятностью. Зачем он поехал в Киев? Но ни по радио, ни в прессе об этом не сообщалось. Заседание коллегии или в Совете Министров?

Она знала по своему еще небольшому опыту, что чаще всего отец вот так же спешно и таинственно исчезал, когда на него «за чужие грехи шишки валились», как пояснял всезнающий дедушка Журавлев. Ляна догадывалась, что и на сей раз папа отправился за шишками, в чем усматривала вопиющую несправедливость, так как считала, что ее отец этого не заслуживает.

Неслышно прокравшись на веранду, на цыпочках приблизилась она к неплотно прикрытой двери и сразу услышала голоса. Мама грустно сказала: «Как бы там ни было, а ничего хорошего нет. И не звонит… на него не похоже». Ответных слов Ляна не разобрала, но сразу узнала дедушку Журавлева. Ага, прибыл по вызову! Очень обрадовалась этому, так как и деда любила сильно, ведь был он дедушка «на все сто». Первым желанием было — влететь вихрем в комнату, кинуться деду на шею. Но ее остановили мамины слова — она сообразила, что разговор касается отца, и сразу забеспокоилась. Стояла притаившись, ждала, что скажут дальше.

— Такова жизнь человеческая. Ничто в ней не постоянно. Заглянет к тебе радость — не очень-то радуйся, беда по пятам идет.

Ляна затаила дыхание. Странная какая-то у мамы речь, она технократ, подобного философствования не любила. Значит, либо дедушка принес какую-то неприятную весть, либо с папой беда приключилась.

— Человек он твердый и выдержанный. Если такой завод на плечах тащит, то и всякую беду переживет, но жаль мне очень… очень жаль!

В мамином голосе — слезы. Ляна окончательно убеждается, что с отцом случилась беда, и нарочно топочет ногами, чтобы предупредить о своем приходе, стучит кулачком в дверь.

— Кто там? Войдите! — слышится тревожный голос мамы.

Ляна врывается в комнату, бросает на диванчик портфель, разводит руки и устремляется к деду:

— Ага, дед журавель-Журавлишко, все же послушался! Ну, здравствуй, наш сизокрылый, дай я тебя поцелую раз сорок!

Ляна и с дедом умела разговаривать в шутливом тоне, по-взрослому. Деду, конечно, это нравилось.

— А, коза-дереза, наконец прискакала. А ну-ка давай я тебя заколю усами, бородой под печь замету!

В другой раз Ляна долгонько могла бы так состязаться с дедом, но сегодня ее интересовало совсем иное. Деловито расспрашивала про дедушкино здоровье, про его домашних — он жил с сыном и невесткой, — а сама не сводила глаз с мамы, наливавшей ароматный чай.

— Папа звонил?

На мамином лице появилось знакомое дочери выражение досады. Сразу стало ясно: мама тревожится и переживает.

— Позвонит, — ответил за маму дед.

Пили чай все вместе. Ляна с мамой выпили по чашке, и хватит. Дед же был, как он сам про себя говорил, водохлеб.

— Еще налить? — спросила мама.

— Наливай, мы, братцы брянцы, на чаю выросли!

Затем они вышли во двор. Дедушка внимательно рассматривал аистов на вязе, понимающе предсказал:

— Жить не будут…

— Это почему же? — допытывалась Ляна. — Плохо им здесь, что ли? Я их взяла под свою защиту.

— Защита хороша, а вяз не очень…

— Посмотрим! — смело настаивала Ляна. — Осенью подарю вам парочку аистят. На своей груше поселите.

Дед не отказывается, смеется, он согласен на все. А Ляна уже наступает снова:

— Дедушка, ты мне наделай ящиков — таких, с дверцами, вольеров, как в зоопарке. Хорошо, дедушка?

— Да тебе-то зачем?

— Я «живой уголок» устрою. Птиц, которые покалечены, зверюшек разных выхаживать буду. Разве плохо?

Клавдия Макаровна на эту затею дочери смотрела неодобрительно — только зверинца здесь и недоставало…

— Мама, я знаю, ты не любишь зверят; но это только потому, что ты родилась и живешь в городе. А я у дедушки в селе зверят видела и хочу, чтоб они у меня были…

— Хорошо, хорошо, смастерю тебе вольеры, только дай срок, не подгоняй деда.

Дед Журавлев любовно потрепал по щекам Ляну, переложил палку из левой руки в правую и направился к калитке.