Когда Репнин арестовал в октябре четверых депутатов, Европа была потрясена этим невероятным нарушением прав человека. Люди спрашивали себя: как оправдает этот поступок русский двор? Впоследствии стало известно, что Репнин рисковал вызвать немилость своей государыни, что в Петербурге содрогнулись, узнав об арестах, но, поскольку дело было сделано, императрица решила, что ей не следует публично осуждать действия посла. Она предпочла воспользоваться тем страхом, который внушало это злоупотребление её мощью, в то время как все дворы Европы оставляли её руки развязанными, ибо сами едва начали оправляться от ужасных последствий семилетней войны.

Известно, однако, что пришлось претерпеть Репнину — и непосредственно после этого случая, и, ещё более, несколько позже, когда турки объявили войну России, — как со стороны двора, так и со стороны Румянцева, под командованием которого Репнин участвовал в этой первой войне.

Что же касается сейма 1767—1768 годов, то Репнин, можно сказать, выступил в Варшаве почти что в роли тех римских консулов, которые после пунических войн стали арбитрами между королями и нациями в Азии.

Власть, успех, молодой задор, горячий нрав и лесть людей развращённых, становившихся его орудиями, всё это заставляло князя злоупотреблять подчас саном посла, коим он был облечён. Случалось, он оскорблял своим высокомерием даже лучших друзей — только в том, что принято называть корыстью, он всегда бывал безупречен.

Будучи лучше воспитан и намного более просвещён, чем большинство его соотечественников, он умел нравиться женщинам и пользовался уже признанием, как военный — за кампании, проведённые им и против Фридриха II, и совместно с ним, — а также как министр, проделавший рядом с королём Пруссии весь последний год семилетней войны.

Он был любимым племянником графа Панина — всё улыбалось ему, и одновременно всё принимало участие в том, чтобы портить превосходную основу его характера. В те годы невозможно, конечно, было предвидеть разительных перемен, произошедших в князе на протяжении последующих двадцати лет, когда печали, размышления, книги не только вынудили его отказаться от доктрины вольнодумства, которую он исповедовал в 1768 году, но и сделали его человеком справедливым, умеренным, исполненным сострадания и поистине добрым.

Нельзя не упомянуть здесь об одном весьма примечательном случае. Двадцать восемь лет спустя после упомянутых событий, 6 декабря 1795 года, этот же самый князь Репнин сидел за столом у короля в Гродно, между сестрой короля Браницкой и его племянницей Мнишек. Разговор между ними случайно зашёл о Северине Ржевуском, и Репнин стал рассказывать дамам, причём достаточно громко, так чтобы его мог слышать и король, сидевший через три места от него, одну историю, случившуюся три года тому назад.

Оказалось, что когда этот самый Ржевуский, ставший к тому времени гетманом, прибыл в 1792 году в Петербург, чтобы добиться там военной поддержки, а также, как он заявлял, свести счёты с королём, которому он приписывал своё заключение в 1767 году, императрица, желая избавиться от встречи с ним, сулившей весьма малоприятную дискуссию, направила Ржевуского к нему, Репнину, и между ними имел место такой, приблизительно, диалог:

Ржевуский. — Не правда ли, это король поручил вам в 1767 году похитить меня, вместе ещё с троими?

Репнин. — Нет.

Ржевуский. — Императрица приказала вам сделать это?

Репнин. — Нет.

Ржевуский. — Кто же тогда побудил вас принять подобное решение?!

Репнин. — Я сам.

Ржевуский. — Теперь я вижу, что вы, по всей вероятности, исключительно искренний человек...

Это свидетельство, высказанное поистине неожиданно, не будучи ничем спровоцировано — вновь подтвердило королю прямодушие князя Репнина.

А тогда, в 1767 году, хотя императрица и не дезавуировала Репнина, его покровитель граф Панин счёл, тем не менее, целесообразным направить в Варшаву Салдерна, своё доверенное лицо, с тем, чтобы тот предостерёг Репнина и несколько умерил его пыл.

Салдерн выполнил это поручение таким способом, что едва не довёл Репнина до слёз.

Именно тогда, в этот свой первый приезд в Польшу, Салдерн так втёрся в доверие к Чарторыйским, что впоследствии у него возникли сомнения по поводу того, кто в действительности был инициатором их сближения. Из Варшавы он уехал убеждённым в том, что Россия не может так успешно проводить в Польше свою политику ни через кого другого, как именно через Чарторыйских — или он делал вид, что убеждён в этом, — и что Репнин не сумел использовать их в достаточной мере.

Салдерн произвёл в Польше в тот раз впечатление человека зрелого, уравновешенного — истинно способного представлять Россию.