Пора, однако, перейти к вещам более значительным.

С того времени, как Репнин перенёс благоволение и покровительство России с Чарторыйских — на Потоцких и Радзивиллов, он не прекращал усилий, направленных на то, чтобы побудить короля не уступать во всём Чарторыйским. Ничто не свидетельствует об этом лучше, чем беседа, состоявшаяся между ним и королём 3 мая 1767 года.

Прежде чем передать её содержание, следует заметить, что несколько ранее, а именно 28 марта того же года, делегаты двух иноверческих объединений получили у короля публичную аудиенцию, назначенную после того, как Репнин предупредил короля, что отказ дать аудиенцию заставит Польшу испытать все последствия досады императрицы, и что, напротив, дав эту аудиенцию, король изберёт единственно возможный путь к тому, чтобы императрица согласилась смягчить применение злополучного закона Виельгорского, подтвердившего liberum veto.

Вот после этой аудиенции Репнин, встретившись с королём 3 мая на обеде у князя Любомирского, попросил разрешения поговорить с ним наедине, в отдельной комнате — что в доме маршала было сразу же замечено всеми, тем более, что князья Чарторыйские, отец и дядя жены Любомирского, тоже там в это время находились.

Начал Репнин следующим образом:

— Если бы Чарторыйские узнали о содержании нашей сегодняшней беседы, я не смог бы ничего более доверить вашему величеству всё то время, пока будут длиться дела, о которых пойдёт речь: рискуя тайной своего двора, я не мог бы ни о чём с вашим величеством предварительно сговориться — даже во имя блага страны. Поэтому я прошу вас, ваше величество, дать мне честное слово в том, что вы не поставите Чарторыйских в известность о моём сегодняшнем сообщении, и что если вам будет угодно обсудить этот вопрос с кем-нибудь ещё, вы возьмёте с того или с тех, с кем станете советоваться, слово ничего не передавать Чарторыйским. Если ваше величество откажется дать мне такое слово, я не менее настойчиво стану выполнять непреложные предначертания своего двора, с той лишь разницей, что, действуя без какого-либо согласования с вами, многие вещи, весьма существенные и для вашего величества, и для государства, будут рассматриваться и решаться заранее, безо всякого учёта интересов государства и, следовательно, вашего величества тоже, в то время, как если мы согласуем наши действия, вы будете иметь возможность выправить предварительно хотя бы то, что окажется ближе всего вашему сердцу.

Эти последние слова князя Репнина побудили короля дать, наконец, требуемое обещание соблюдать тайну. После чего он спросил посла, правда ли, что создаётся некая католическая конфедерация «недовольных» — словно радомской конфедерации недостаточно?

После нескольких попыток уйти от прямого ответа, Репнин признал справедливость этих сведений и, так как король стал отговаривать его от подобного предприятия, сказал:

— Я обещаю вашему величеству, что эта новая конфедерация не нанесёт никакого ущерба ни авторитету, ни интересам вашего величества, но нам она крайне необходима, чтобы проломить в первый раз лёд — в пользу диссидентов.

Король. — Любая, созданная при жизни короля конфедерация, главой которой он не является (тем более, конфедерация, составленная из «недовольных», как они себя называют), неизбежно становится, благодаря одному этому уже, вредной для короля. Откуда взялись эти так называемые недовольные и на что они жалуются?.. На меня?.. Я не давал им для этого никакого повода... На законы, принятые на четырёх сеймах, имевших место после смерти Августа III?.. Но в таком случае они жалуются на республику — и объявляют себя противниками государства и, тем самым, и моими тоже... Речь идёт только об иноверцах? Скажите мне сперва, как далеко вы собираетесь зайти? Следует условиться об этом ещё до сейма.

Репнин. — Я уверен, что в итоге придётся созывать конфедеративный сейм и поддерживать его военной силой. Таким образом, и сейму, и сеймикам должны предшествовать конфедерации — в этом роде.

Король. — Если конфедерация формируется ещё до сеймиков, каждый сеймик породит столько различных проектов и претензий, сколько существует округов, и возникнет бессвязное их скопление, столь же вредное для Польши, сколько бесполезное для вас — если судьба иноверцев действительно является единственной вашей целью.

Репнин. — Это бесспорно и является моей целью, но я понимаю, чего вы опасаетесь: прекращения деятельности комиссий по делам армии и казначейства, а также того, что я стану навязывать вам при распределении вакантных должностей мнение своего двора. Я не связывал себя пока перед моими сторонниками никакими обещаниями ни по одному из этих пунктов, да и вообще ни по какому поводу. Я вовсе не собираюсь ограничивать ваши права — я хочу договориться с вашим величеством, в том числе, и по всем политическим переменам, которые будут сочтены необходимыми. Но, чтобы я, со своей стороны, обрёл уверенность в моих сторонниках, необходимо, чтобы я разрешил им объединяться — иначе их недоверие, их ревность к Чарторыйским никогда не прекратятся. Они же подозревают меня в том, что я встречаюсь с Чарторыйскими тайно, по ночам, и они дрожат от страха, видя, что Чарторыйские вновь становятся хозяевами королевских милостей и трибуналов.

Король. — Но эти «недовольные» хотят ограничить мою власть, а вы, считающий себя их руководителем и называющий себя моим другом, полагаете, что вам удастся обуздать их и сдерживать их притязания?.. Создав из них единожды представительное собрание, за счёт чего сможете вы поощрять их впредь — если не за мой счёт или за счёт общественного блага?

Тут Репнин пробормотал что-то вроде того, что военных комиссаров и комиссаров, ведающих казной, следовало бы выбирать на сеймиках, а не на сеймах, оставив за королём окончательный выбор одного из четырёх кандидатов.

Король. — Тогда появится столько же комиссаров, сколько соберётся сеймиков, что приведёт, кстати, к огромным дополнительным расходам казны. Тот, кому его щедрость обеспечит на сеймике преимущественное влияние, назовёт там тех, кого он пожелает, и кто, прежде всего, поддержит его и увеличит его популярность. Личные качества избираемого и его познания никого интересовать не будут...

Репнин. — Все эти «недовольные» — у меня в руках, причём так основательно, что они будут вынуждены слепо мне повиноваться.

Король. — Если вы действительно господин положения — вы останетесь им и на сейме. Для чего же пускать в ход перед сеймом эту громоздкую машину, которая, придя в движение, может выйти из повиновения своему создателю?.. Не разумнее ли было бы нам спокойно договориться о том, что будет происходить на самом сейме — и только?

Репнин. — Тогда вы, ваше величество, напишите императрице — пусть она откажется от идеи создания этой новой конфедерации.

Король. — Охотно. Напишу.

Репнин. — Только я должен предостеречь вас. Во-первых, в этом случае вам придётся самому проводить на сейме в жизнь все требования императрицы. Во-вторых, если результаты работы сейма не будут соответствовать желаниям её величества, то, как бы добросовестно вы не действовали, императрица всегда найдёт к чему придраться — и сделается вашим непримиримым врагом. А требует императрица — полного равенства для инакомыслящих, исключения навсегда возможности принятия решений на сеймах большинством голосов и оформления специальным документом будущих форм правления в Польше.

Король. — Где же тогда послабления и преимущества, о которых вы мне столь часто говорили? Где заверения, данные мне вами 21 ноября прошлого года на балу у воеводы Люблина?.. Вспомните свои слова: если решения об увеличении налогов и армии будут приниматься только единогласно, вы не станете настаивать на том, чтобы так же принимались остальные решения, и вы позволите нам самим распоряжаться на всех прочих направлениях оздоровления нации.

Репнин (несколько затруднившись). — Во всех областях — в экономике, военной, юридической, — существует и законодательство, и исполнение законов. Я готов признать принцип большинства в работе исполнительной власти, но полностью отрицаю его в делах законодательных. К тому же и сам закон 1764 года, о котором вы, государь, столь сожалеете, вовсе не подчинял всё решению большинства...

Король. — А если вам докажут, что закон этот как раз и передавал всё на усмотрение большинства?

Репнин. — Тогда тем более важно прояснить особенно точно, что именно в государственных делах может приниматься большинством голосов, а что не может... А пока я не понимаю, почему эта анти-уставная конфедерация так уж сильно вам не нравится?

Король. — А вот почему. Ваши маршалы различных конфедераций, едва только они будут созданы, начнут подавлять всякую активность на сеймиках моих приверженцев, если только они не пойдут на соглашение. А соглашений мои друзья станут всячески избегать — из привязанности ко мне, из патриотизма и потому ещё, что все они отлично понимают: если даже и пойти на соглашение, ваши ставленники, объединившись в конфедерации, поддерживаемые вашими войсками и вашими деньгами, не дадут выбрать депутатами никого из моих сторонников.

Репнин. — Дайте мне ваш список — и я заставлю своих избрать их всех. А чтобы поднять дух ваших приверженцев, я готов отвечать за то, что никого не станут принуждать к соглашению и никому не будет дано право грабить или разорять своих сограждан. Что же касается законов, принятых сеймом 1764 года, изменения коих вы так опасаетесь, могу заметить, что раз уж коронационный сейм и сейм 1766 года внесли некоторые изменения в то, что было принято на предвыборном сейме и сейме избрания, то конфедерация, создаваемая ныне, имеет точно такое же право вновь признать Радзивилла, как конфедерация 1764 года имела право изгнать его.

Король. — Если проектируемая вами конфедерация, как диссидентская, будет просить, а не приказывать, если она будет сформирована только в двух регионах, представители которых посетили меня, а не станет насаждать своих маршалов в каждом округе, если она на предстоящем сейме только вступится за Радзивилла (оставляя виленское воеводство Огинскому и закрепив всю бывшую артиллерию Радзивилла за республикой), и если, наконец, вы представите мне заранее программу вашей конфедерации с тем, чтобы туда не проскользнуло что-нибудь такое, что, не будучи полезным вам, могло бы оказаться чрезвычайно вредным для нас — как, например, плохо обоснованные претензии польских пруссаков, прикрывающихся привилегиями городом, — то в этом случае мы могли бы сблизить наши позиции, и у вас появился бы случай выполнить всё же обещания, столько раз вами мне дававшиеся.

Репнин. — 1. Если члены конфедерации недовольных не смогут ничего решать, а только просить, в конфедерации не будет никакого смысла. 2. Виленское воеводство может оставаться за Огинским и артиллерия Радзивилла — за республикой, согласно с решениями 1764 года, раз уж вы этого так желаете. 3. Я составлю завтра же программу моей конфедерации, чтобы представить её вам. 4. Поскольку императрица Анна гарантировала данцигцам их права, следует, чтобы привилегии прусских городов оставались такими, как они есть, и мы их поддержим. 5. Я повторяю, и даю даю слово посла и моё честное благородное слово, что в вопросах политических, равно, как и в вопросах новых назначений, я сам стану отдавать распоряжения членам моих конфедераций, и что я ничем в отношениях с ними не связан. 6. Хочу добавить, что раз вы не требуете ничего сверх вышеперечисленного, мы согласимся с тем, чтобы республика оставалась пока на правах конфедеративной, иначе говоря, чтобы решения принимались большинством голосов в течение всего вашего правления; необходимо узаконить лишь, чтобы из работы свободных сеймов принцип большинства был бы навсегда изгнан. Хочу прибавить также, что вы не добьётесь существования такого вот конфедеративного государства в течение всего вашего правления, пока не убедите нас своими действиями, .что вы не предпримете никогда увеличения военных сил Польши без нашего согласия.

Король. — Раз уж я дал вам слово не говорить ничего Чарторыйским, я сдержу его, разумеется, но заявляю вам совершенно откровенно, что я рассматриваю ваши проекты относительно иноверцев и разного рода гарантий, как источники величайших несчастий для нас, что я ни в коем случае не могу принять участие в осуществлении этих проектов и что я поручаю вам передать императрице мою самую настоятельную просьбу — смягчить её требования.

Репнин. — Обращаясь с подобной просьбой, вы ничего не достигнете, и более всего повредите себе самому.

Репнин сообщил о нашей беседе старшему брату короля и Браницкому. Король, со своей стороны, поставил в известность о её содержании канцлера Замойского и воеводу Ливонии Борща, подчёркивая каждый раз необходимость ничего не говорить Чарторыйским.

Оба собеседника согласились с тем, что король должен соблюдать тайну — как потому, что он дал слово, так и чтобы не утратить доверия Репнина и возможности узнавать и впредь заранее его планы, а также чтобы не дать и Репнину повода не выполнить свои обещания.

Они высказались также за то, что королю следует написать императрице, но в Польше избегать по возможности сотрудничества с русскими. Все обещания Репнина были, однако, перечёркнуты последовавшими за этим событиями.