На следующий день после открытия сейма, одна дама совершила то, что и предвидел король. Выразив Браницкому самое горячее сочувствие по поводу мнимой неблагодарности короля, проявившейся в том, что начальство над артиллерией ему не досталось, она стала поучать его, и высказала ему всё, что могло восстановить Браницкого против короля; Браницкий устоял на этот раз и остался верен королю.

Дама эта стала обрабатывать и князя Адама Чарторыйского, своего брата. Он всё ещё ревновал немного молодую жену, и объектом его ревности был, как назло, всё тот же Брюль, только что вновь получивший начальство над артиллерией. Князю Адаму стали втемяшивать, что король отдал эту должность Брюлю по ходатайству жены князя.

Рассчитывая на всегдашнюю правдивость короля, с которым они были близкими друзьями, князь Адам обратился прямо к нему, и спросил:

— Правда ли, что моя жена, совместно с княгиней Понятовской, урождённой Кинской, с которой она так дружна, ходатайствовала перед вами — и добилась того, что вы отдали эту должность Брюлю?

Ответ короля содержал только чистую правду.

— Моя невестка лишь однажды, в самых общих выражениях, говорила со мной о Брюле — просила быть снисходительным к нему, но ничего не уточняла при этом... Что же касается вашей супруги, то она даже рта по поводу назначения Брюля не раскрыла.

Здесь королю следовало бы остановиться, но, в припадке откровенности, он добавил ещё:

— Я знаю, вам внушают, что у вас есть повод ревновать к Брюлю, но это крайне несправедливо... Вы знаете лучше, чем кто-либо, сколько раз вы сами просили меня заступиться за вашу жену то перед вашим отцом, то перед вашей сестрой, и погасить семейные перепалки, от которых она так страдала. Не удивительно, что это внушило ей чувство благодарности, привязывающее её ко мне более тесно, чем к кому-либо, но таким, однако, образом, что она никогда не преступает границ супружеского долга.

Следует заметить, что в период междуцарствия, когда княгиня Любомирская, сестра князя Адама, причиняла особенно много забот своей невестке, постоянно настраивая против неё своего отца, и бедняжка по робости своей не умела защитить себя, король — в то время ещё стольник, — не раз помогал ей советами, составлял её письма, упросил даже однажды (в Пулавах) княгиню Любомирскую зайти в комнату больной невестки, чтобы помириться с ней... И хоть всё это не принесло результатов из-за неуёмной антипатии княгини, добрые чувства молодой жены князя Адама к стольнику крепли изо дня в день.

Случалось даже так, что войдя однажды без предупреждения в её комнату, стольник застал её перед каминным зеркалом, покрытым слоем пудры, на котором княгиня Чарторыйская писала пальцем его инициалы. Заметив вошедшего, она сказала ему:

— Пусть вы даже не испытываете особой склонности ко мне, но вы могли бы, из благодарности, полюбить меня немного, по крайней мере...

Сам князь Адам так привык видеть в стольнике, а потом и в короле, лучшего друга своей жены, не достигшей ещё и двадцати двух лет, что он часто привозил её по вечерам в замок и посылал одну в королевские покои выяснить осторожно, нет ли у короля его сестры. Если княгиня Любомирская была там, он увозил жену в другое место, но час спустя, когда король оказывался один, вновь привозил супругу в замок, а сам уезжал прочь. Это позволяло королю предположить, что его кузен, развлекавшийся на стороне, желал королю того же, тем более, что его жене нравилось у короля.

Тем не менее, слишком искреннее признание короля во время их беседы о Брюле, было воспринято князем Адамом болезненно, и это привело к тому, что он охладел к королю, чему немало способствовали, также, другие дамы, с князем Адамом связанные: они позаботились о том, чтобы обвинить супругу князя во многих фактах неискренности по отношению к мужу. Им не удалось, всё же, довести дело до разрыва, и князь всю жизнь оставался интимным другом своей жены — и самым снисходительным из мужей.

Воевода Руси знал об этих интригах и использовал их для того, чтобы увеличить количество недовольных королём. Что же касается его дочери, то она ещё долгие годы продолжала ежедневно бывать у короля, проводила у него одна целые часы и окружала его самым нежным вниманием, не носившим, однако, никогда любовного характера, что вызывало подчас бурные переживания короля.