Шепердс-Буш

Воскресенье, 09:00

Телефон трезвонит ровно в девять утра. Я еще лежу лицом вниз на шелковой подушке, которая вроде должна не допускать морщин и заломов после сна. На краткий сладостный миг я уже бодрствую, но еще не полностью осознаю происходящее, пребывая в блаженном неведении насчет кошмара последних двух дней. Однако телефон продолжает звонить, и волнами накатывают воспоминания. Дилан. Алфи. Рюкзак.

Прижимаю холодный стеклянный экран к лицу.

– Я сплю, – вру я.

Увы, Дженни этим не остановишь.

– Одевайся, – велит она. На фоне раздаются приглушенные крики. Видимо, семейный завтрак пошел кувырком. – Нет, Макс! Драться нельзя!

Снимаю зеленую маску для сна из атласа и тру глаза. Ресницы все в остатках туши, я словно трогаю пушистого тарантула. Спалось ужасно. Стоило задремать, как снился Дилан в оранжевом тюремном комбинезоне.

– Знаешь, я себя чувствую как-то…

– Вставай. Я уже еду, – отметает Дженни все мои возражения.

Она появляется через двадцать минут, одетая как на разминку: волосы собраны в высокий конский хвост, на ногах ярко-оранжевые шорты для бега, способные отпугнуть как машины, так и любителей из них посвистеть. Лишенная профессиональной брони, Дженни выглядит меньше ростом, более ранимой. Легко представляю, как она двадцать лет назад была студенткой юридического факультета, тянула руку и сидела над проектом с неоновым маркером.

– На пробежку собралась?

– Так, ненадолго. Миль на шестнадцать.

– Жуть, – никогда не понимала прелести пробежек. Это ведь скучно до зевоты. – У тебя кризис среднего возраста? Помощь нужна?

– Ты тоже попробуй, – смеется она. – Эндорфины – полезная штука.

– А перепихнуться с кем-нибудь не пробовала?

– «Перепихнуться»? Ты что, озабоченный студент? – она садится за кухонный стол и выжидающе на меня смотрит.

– Ой, извини. Хочешь воды?

Ко мне давненько никто не захаживал, кроме Брук и Адама; правила гостеприимства слегка позабылись. Спешу к раковине и надеюсь, что кран снова работает.

– Итак… – Дженни наклоняется к столу, как ребенок, который хочет поделиться секретом. – Есть хорошая новость и отличная. С какой начнем?

– С хорошей, наверное.

Она встает и протягивает мне тяжелую холщовую сумку из книжного.

– Я тебе кое-что принесла, вот хорошая новость.

Заглядываю в сумку. «Методы слежки для «чайников». «Искусство шпионажа от Секретной разведывательной службы». «Руководство по работе под прикрытием».

– Ты мне домашку даешь?

– Что? Нет. Я не прошу читать каждое слово. Тут подчеркнуты главные места. Обозначено цветами: зеленое – жизненно важное…

Заливаюсь краской. Я не любительница чтения – ведь есть «Ютьюб», стриминговые сервисы, сто восемьдесят каналов с вдохновляющим контентом по благоустройству дома.

– Ого. Ты все превращаешь в научный отчет?

Дженни скрещивает руки на груди.

– Мне нравится все делать как следует.

– У нас нет времени на эти… книжные премудрости, – я возвращаю ей пакет. – Мы живем в реальном мире, нам не нужны теории и случаи из практики. Интуиция, умение общаться с людьми – вот это важно.

– Немного знаний еще никому не повредило, – Дженни кладет сумку на свободный стул. – Оставлю здесь, вдруг передумаешь. Ну, хочешь узнать отличную новость?

– Ты записала меня в библиотеку? – вздыхаю я.

– Нет. Раздобыла адрес мистера Папасизи.

– Кого?

– Школьного смотрителя, на которого престарелый муж Хоуп вчера свалил вину, помнишь? Наверное, ничего стоящего не узнаем, но хоть какое-то начало. Он живет в Камдене, так что можем заскочить к нему перед встречей с мисс Шульц в «Ритце».

– Зачем?

– Порасспрашивать, глупенькая. Узнать его версию событий, – Дженни разглядывает мою шелковую пижаму. – А ты почему еще не одета?

Камден воскресным утром напоминает поле боя гедонистов. Тротуар усеян битыми бутылками, лужицами рвоты и потеками мочи.

Мистер Папасизи живет на втором этаже обшарпанного бетонного комплекса, в той части района, где стареющие панки и перемазанные краской рабочие из Восточной Европы заключили шаткий мир с любителями органических продуктов, которые приезжают сюда ежегодно.

Дженни сменила спортивную одежду на свободное черное платье и элегантный темно-синий блейзер, словно ее ожидает заседание совета директоров.

По дороге она пересказывает биографию Мариу Папасизи. Ему под пятьдесят. Эмигрировал из Румынии. Судимостей нет. Работал на стройке, повредил спину, стал водителем грузовика, затем школьным смотрителем. Сведения важные, но от них как-то не по себе. Очень уж легко Дженни узнала все подробности его жизни.

– Подожди, юристы так могут? У вас что, есть общая база данных?

Дженни пожимает плечами.

– Исследовательский отдел, – поясняет она. – Только этим занимаются ассистенты; я не знаю, как именно они теперь добывают сведения. Но если спросит, мы все нашли в «Гугле», ясно?

Киваю. Этот мир очень от меня далек. Ассистенты. Исследовательские отделы. Люди, работа которых – облегчить твою жизнь.

Дженни показывает на убогое бетонное здание.

– Ну вот, приехали. Место, где умирает надежда.

Пожимаю плечами. На мой взгляд, не так уж плохо. Напоминает дешевый мотель во Флориде – наружные переходы между номерами, все двери выходят на автомобильную стоянку. В сущности, не сильно отличается от дома, в котором выросла я.

Судя по всему, Дженни торопится приступить.

– План помнишь? Нужно выяснить, не видел ли он в пятницу чего-нибудь подозрительного или необычного. Только сначала надо войти в доверие. А затем, когда расслабится, спросим об Алфи.

Расстегиваю ремень безопасности.

– Ну, тут следует отдать мне должное. Уж что я умею, так это говорить со старыми мужиками.

– Мы здесь по работе, не забывай, – Дженни хмурится.

– Ой, да ладно, – отмахиваюсь я, открыв дверцу. – Пойдем искать Алфи Рисби.

Мистер Папасизи встречает нас с головы до ног одетым в форму футбольного клуба «Тоттенхэм». Прямые темные волосы падают ему на глаза, а по лицу, очевидно, ни разу не проходились скрабом.

– Да? – опасливо спрашивает он. По телевизору у него за спиной передают что-то про спорт.

Дженни улыбается.

– Здравствуйте. Я Дженни. Это Флоренс.

– Да? – устало повторяет он.

– Мы хотели бы с вами поговорить. Об Алфи Рисби, – Дженни переминается с ноги на ногу. Она явно ожидала другого приема.

Румяное лицо Папасизи бледнеет.

– Я уже говорил с полицией…

– Мы не копы, – вмешиваюсь я, хлопая ресницами и улыбаясь во весь рот. – Мы мамы из Сент-Анджелеса.

Он пристально нас разглядывает и решает, что опаснее – впустить нас или отказать.

– Ладно, заходите.

Квартира тесная, но чистая. Мы садимся в гостиной; мистер Папасизи – в коричневое кресло с откидной спинкой, мы с Дженни – на маленький кожаный диван. По телевизору мужчины в шортах гоняют друг друга по рингу.

– Почти закончилось, – чуть ли не извиняется Папасизи. У него легкий акцент, он разговаривает короткими, отрывистыми предложениями, изо всех сил стараясь не ошибиться.

– Ничего, – щебечу я. – Не выключайте, мы подождем.

– Газировки?

– Нет, спасибо, – отвечает Дженни, как раз когда я говорю:

– Можно «колы» или «Ред булла», если есть.

Мы с Дженни сидим в неловком молчании. Как только начинается перерыв на рекламу, мистер Папасизи выключает звук и исчезает на кухне. Возвращается он с банкой непонятного энергетика. Отпиваю немного. Хм, неплохо.

– Итак? – Папасизи выжидающе на нас смотрит.

– Скажите, вы не видели ничего… подозрительного в ту пятницу? Необычного?

– Во всем виноват иммигрант, верно? – ершится он.

– Что? – я отчаянно краснею. – Нет-нет, я не это… Вообще-то, мы сами приезжие. Из Америки. Мы просто хотим выяснить правду. Ради Алфи.

– Я уже говорил с полицией. Четыре часа. Ни воды, ни перерывов, – Папасизи пожимает плечами. – Мне нечего скрывать.

Взглядом прошу Дженни о помощи.

– Сэр, – обращается она к нему твердо и сдержанно, – вам ничего не грозит, поверьте. Мы вас ни в чем не обвиняем. Просто хотим выяснить побольше о случившемся.

– Ничего не грозит? – фыркает он. – А вам откуда знать? Вы из полиции? Или адвокат?

– Вообще-то, я юрист, – признается Дженни.

Бросаю ей косой взгляд. Это ни к чему!

– Вы мамы, сами сказали! – напрягается смотритель.

Дженни идет на попятный.

– Сэр, я пришла как частное лицо. Прошу вас, мы лишь хотим хоть что-нибудь выяснить.

Не обращая на нее внимания, мистер Папасизи смотрит на меня:

– А вы? Тоже юрист?

Морщу нос.

– Ну уж нет. Я и школу кое-как окончила. Юристам вообще не доверяю. Кроме Дженни, она ничего.

Он с задумчивым видом откидывается в кресле.

Дженни встает и ходит туда-сюда по комнате.

– Ну что-то же вы видели?

Мистер Папасизи отрывает взгляд от телевизора и качает головой.

– А что я видел? Как обращаются с учителями? А я даже не учитель – подсобный рабочий. До пенсии еще семь лет. Понимаете?

– «Как обращаются с учителями?» – оживляется Дженни. – Вы о чем?

Тон у нее резкий, будто допрашивает упрямого свидетеля. Я бросаю на нее умоляющий взгляд, но она не замечает.

Сочувственно улыбаюсь мистеру Папасизи.

– Объясните, пожалуйста, что вы имеете в виду? – мягко спрашиваю я.

Бесполезно, Папасизи опять закрылся и включает звук. В следующую рекламную паузу он берет с книжной полки фотографию в рамке и протягивает нам. На снимке темноволосая девушка лет двадцати с небольшим, в шапочке выпускницы.

– Моя дочь, – гордо объясняет мистер Папасизи. – Елена. Недавно окончила университет. В Шеффилде.

– Поздравляю, – отзываюсь я.

Он сияет.

– Не придется полы мести за балованными дурнями… – Он не сразу вспоминает, что балованные дурни – наши дети. – Э-э, извините.

– Понимаю, – добродушно отвечаю я. – Моя мама работала официанткой. Каких только людей не встречается!

Дженни удивленно косится в мою сторону, однако я не отрываю взгляда от мистера Папасизи.

– Мы все хотим лучшего для своих детей, – добавляю я.

Папасизи слегка кивает и вновь включает звук. Мы втроем смотрим, как мужчины в коротких шортах бьют друг друга, пока один не стучит три раза по полу. В следующую рекламную паузу говорю Дженни:

– Слушай, я забыла телефон в машине. Принесешь?

– А почему сама не…

– Лучше ты, – многозначительно бормочу я, поглядывая на дверь.

– Ладно. Ничего важного не обсуждайте, пока меня нет.

Как только дверь закрывается, я поворачиваюсь к мистеру Папасизи.

– Мы больше не станем вас тревожить, дадим спокойно досмотреть матч. Вы просто скажите, что думаете о Хелен Шульц?

– Хелен?

– Да. Завуч. Седая, сутулые плечи, сто лет там работает. Что о ней скажете?

С минуту он молчит. Видимо, не понял вопроса. Затем, наконец, поднимает на меня взгляд.

– Слышали о мистере Секстоне?

– Да, – оживляюсь я. – Его уволили за приставание к ребенку года два назад. Об этом все слышали.

– Спросите Хелен, – предлагает Папасизи, не отрывая взгляда от телевизора. – Она знает.

– Что знает?

Он выключает звук и поворачивается ко мне. На экране окровавленный мужчина танцует на ринге, победно вскидывая кулак. Его противник, скорчившись, лежит на мате. Толпа беснуется.

– Что вы хотите сказать? «Она знает?..»

Только он открывает рот, как шумно открывается входная дверь. Дженни торжествующе размахивает моим телефоном.

– Нашла! – восклицает она, загораживая телевизор.

Мистер Папасизи хмурится и включает звук. Комнату наполняет шум. Смотритель кивает на Дженни.

– Вот пусть юрист разберется.

– Итак? – нетерпеливо спрашивает Дженни уже в машине. – Что узнала?

– Ну… – Я ожидала недовольства: в конце концов, Дженни исключили из разговора, но похоже, ее это ничуть не беспокоит. – Он сказал пообщаться с Хелен. Насчет учителя, которого уволили за приставания к ребенку несколько лет назад.

– Ладно, – Дженни кивает. – Удобно, мы как раз сегодня встречаемся с мисс Шульц, – она лезет в бардачок, достает упаковку «Биг ред» и предлагает мне пластинку. – Кстати, отличная работа. Со мной он точно не разговорился бы.

– Э-э, спасибо…

Дженни глядит на часы.

– Времени еще много. Сходим на второй завтрак?

– Второй завтрак?

Не помню, когда в последний раз на него ходила. Второй завтрак – это для других. Для людей, которые устраивают детские праздники, вместе отдыхают на вилле и сидят в общих беседах с двадцатью лучшими подругами. И все же отбрасываю сомнения.

– Конечно. Хорошая мысль.

– Отлично, – радуется Дженни. – Я на всякий случай уже забронировала столик. Есть один ливанский ресторанчик, давно хотела сходить. Мои мальчики терпеть такое не могут, а на одного столик там не взять, понимаешь?

Три часа спустя, после того как Дженни перестаралась и заказала нам слишком много шакшуки, лабне с травами[11] и яичницы-болтуньи с бабаганушем[12], мы отправились в «Ритц», на чай к мисс Шульц.

Вдоль здания стоит ряд швейцаров в цилиндрах; швейцары встречают автомобили с шоферами и провожают в отель пожилых посетителей.

Роскошные отели меня всегда пугали. Однажды, когда «Девичник» подписал контракт на запись второго альбома, мы попытались отпраздновать в баре «Мандарин». Нас не пустили дальше вестибюля. Консьержу хватило одного взгляда на наши лучшие колготки в сеточку и виниловые мини-юбки, и он сообщил: бар «закрыт на частное мероприятие».

Сегодня все иначе. Сегодня швейцар в цилиндре спешит распахнуть перед нами с Дженни изящную деревянную дверь. Ароматы нероли и жасмина бьют в нос, как сковородка.

– Добро пожаловать в «Ритц», – говорит швейцар с легким поклоном.

Чайная комната здесь – позолоченная симфония парчовых обоев и фарфора от «Веджвуд». В углу даже играют на арфе.

Дженни закатывает глаза.

– Боже, ну и нелепица! Будто Либераче[13] спроектировал, чтобы произвести впечатление на туристов со Среднего Запада и стариков.

Метрдотель в белом смокинге записывает наши имена и делает вид, что ищет бронь в журнале в кожаном переплете.

– Сюда, пожалуйста. Полагаю, ваша спутница уже здесь.

В комнате полно пожилых дам с фиолетовыми волосами, в кольцах с неприлично большими бриллиантами и с модными сумками в руках, но я сразу же замечаю мисс Шульц. По такому случаю она принарядилась в костюм с персиковой юбкой и нанесла на губы коралловую помаду, которая забилась в морщинки вокруг рта.

– Здравствуйте, мисс Шульц, – приветствую я. Она вздрагивает от неожиданности, ахает и встает, задевая соседний столик, отчего пакеты от «Либерти» падают на плюшевый ковер.

К ее чести, она быстро исправляет положение.

– Вы, должно быть, Дженни, – она протягивает руку. – Хелен Шульц. Приятно познакомиться. Я уже говорила Флоренс: просто замечательно, что вы интересуетесь случившимся. Такое неравнодушие!

Трудно сказать, искренний это комплимент или типичная британская колкость. Как бы то ни было, Дженни невозмутима.

– Спасибо, – отвечает она с натянутой улыбкой. – Мы ценим вашу готовность поговорить.

Мы усаживаемся в кресла сливочного оттенка. Как по волшебству, официант приносит два больших меню в кожаных переплетах.

– Пожалуй, начнем с пятницы… – предлагает Дженни.

– Может, сначала закажем, дорогая? – перебивает мисс Шульц.

Наш подобострастный официант принимается описывать все восемнадцать сортов чая дарджилинг из меню, приправляя свою речь подробнейшими примечаниями о вкусе. Мисс Шульц не торопится, задает вопросы, хмыкает. Дженни уже впивается ногтями в ладонь, а кулак ее то сжимается, то разжимается, как бьющееся сердце. Пожалуй, из моих знакомых она самая умная, но и самая нетерпеливая тоже.

– Мне апельсиновое пекое, – решает мисс Шульц. – Нет, тайваньский ассам. Нет, мяту с бергамотом. Нет, все-таки апельсиновое пекое, – наконец она закрывает меню.

Официант кивает.

– Отличный выбор, мадам.

– Мне фирменный сорт, – бросает Дженни и захлопывает меню.

Официант выжидающе смотрит на меня. А я ненавижу чай. Ненавижу, и все. Не понимаю, зачем люди пьют воду с коричневыми листьями.

– А можно горячий шоколад?

– Горячий шоколад? – теряется официант.

– Что угодно, лишь бы не чай.

– Я посмотрю на кухне. Кажется, в детском меню есть сок.

– Прекрасно! – не выдерживает Дженни. – Она будет сок.

Когда официант уходит, Дженни наклоняется к мисс Шульц, поставив локти на стол.

– Итак, что можете рассказать об Алфи Рисби?

Мисс Шульц кладет на колени салфетку.

– Вы знали, что я выросла в Шотландии?

– М-м… – теряется Дженни. – Интересно, конечно. Но какое отношение это имеет к Алфи?

Мисс Шульц хмурится. Тут возвращается официант с большим серебряным подносом, на котором два чайника и маленький стакан апельсинового сока. Он устраивает целый спектакль: медленно все расставляет и повествует, сколько должен настаиваться каждый сорт.

– Прошу прощения, – торопливо извиняется Дженни. – Пожалуйста, продолжайте.

Мисс Шульц неспешно добавляет в чашку три, четыре, пять ложечек сахара и тщательно размешивает напиток.

– Место было сказочное. Мой отец работал в шотландской школе-интернате. Мы жили в маленьком доме на прилегающей территории. Мы с Мэри чудесно проводили время. Бегали по ручьям, играли в лесу. В отличие от современных детей с айпадами, спиннерами и таблетками от тревожности.

– Прелестно, – соглашаюсь я, надеясь поскорей перейти к делу.

Мисс Шульц кладет ложку на блюдце.

– И вот, представьте себе, в той же школе учился Ролло Рисби. Он тогда выглядел очень даже ничего. Нам с Мэри он нравился.

Я чуть соком не давлюсь.

– Вы с Ролло одного возраста?!

Дженни бросает мне убийственный взгляд, но мисс Шульц не успевает ответить – официант несет целую гору бутербродов с обрезанной корочкой и пространно описывает каждый: есть ветчина с зернистой горчицей на булочке бриошь, есть хлеб на кислой закваске со сливочным маслом, лимонным соком и копченым лососем; есть булочки с клубничным вареньем и взбитыми сливками на корнуоллском молоке.

– Кхм… продолжайте, – просит Дженни.

Мисс Шульц делает еще глоток чая, по консистенции, наверное, напоминающего сироп.

– Итак, мне исполнилось восемнадцать, я уехала учиться в педагогический колледж, а когда вернулась, не поверите…

– Что? – едва не кричу я, уже не в силах ждать.

– От Ролли… – мисс Шульц промакивает губы салфеткой, – забеременела дочка конюха. Представляете, какой скандал? Ему было семнадцать, а ей всего шестнадцать. В общем, она оставила ребенка. В те времена женщины особого выбора не имели. Родился мальчик.

Дженни наклоняется к ней ближе.

– Хотите сказать, у Ролло Рисби есть внебрачный ребенок? Брат Алфи?

Мисс Шульц поджимает губы.

– Единокровный, да. Ему сейчас под сорок.

– А почему вы плакали прошлым вечером на бдении? – спрашиваю я.

Мисс Шульц опускает взгляд на салфетку.

– Ролли нес эту чушь о «единственном сыне»… Вот я и расстроилась. Николе бы не понравились мои слова, но…

– Что? – торопит Дженни.

Мисс Шульц оглядывается через плечо, наклоняется к нам и еле слышно шепчет:

– Мне кажется, я его видела.

– Кого? Алфи?

– Нет, конечно. Другого. Тайного сына. Он пришел на бдение.

Закусываю губу.

– Бессмыслица какая-то. Откуда вы знаете, как он выглядит?

Мисс Шульц вертит в руках чайную ложку.

– Поначалу я думала, что ошиблась. Он еще был в огромных наушниках, которые сейчас все молодые люди носят. Однако лицо… Точь-в-точь как у Ролли. Те же светлые волосы. Не по себе стало.

– Не понимаю, – теряется Дженни. – А почему вы нам рассказываете? Почему не полиции?

– А что я им скажу, дорогая? «Давайте поделюсь старыми сплетнями»? Против внебрачных детей закона нет! И потом, кто будет всерьез прислушиваться к старой тетке?

Дженни переводит взгляд с мисс Шульц на меня и обратно.

– Думаете, он замешан?

Мисс Шульц пожимает плечами.

– Вряд ли. Может, знает что-нибудь полезное, – она разводит руками. – В общем, мне больше нечего сказать, – мисс Шульц переводит внимание на джемы. – Между прочим, не отказалась бы от булочки.

Передаю ей корзинку, и она берет булочку по-паучьи тонкими пальцами.

– Ах да, чуть не забыла, – мисс Шульц многозначительно умолкает, разрезает булочку пополам и мажет толстым слоем взбитых сливок, а после столь же толстым слоем джема. – Рисби вам не обычная семья. У них много знакомых, понимаете?

Дженни выпрямляется, как марионетка, которую дернули за ниточки.

– Вы о чем?

Мисс Шульц кладет булочку на тарелку и попеременно смотрит на нас обеих.

– А то, что нельзя всем вокруг рассказывать о вашем «расследовании», – она качает головой. – Зачем напрашиваться на неприятности?

Сердце у меня бешено стучит, когда мы с Дженни выходим из отеля и направляемся к станции метро «Грин-парк». После тепла «Ритца» бодрящий ноябрьский воздух бьет по лицу, как пощечина. Пальцы покалывает от волнения.

– Обалдеть! – кричу я. – Первая зацепка! – потираю руки и хлопаю Дженни по плечам. – Ты слышишь? Первая зацепка!

Дженни высвобождается и бросает встревоженный взгляд через плечо.

– Не здесь, хорошо?

– Ой, да ладно! Думаешь, мисс Шульц у нас на хвосте? Старушка едва из кресла выбралась!

Мы отходим в Грин-парк, где нет никого, кроме стаи голубей и нескольких бегунов. Вдалеке сквозь голые деревья проглядывают позолоченные кованые Канадские ворота.

– Ну, достаточно безлюдно?

– Впредь надо поосторожнее! – шипит Дженни. – Ты же слышала насчет Рисби.

А мне все равно. От радости ни о чем серьезном думать не хочется. У Ролло Рисби есть тайный ребенок. А у Дилана есть выход.

Дженни беспокойно хрустит пальцами; я даже вздрагиваю от неприятного звука.

– Клео знала о другом ребенке? – гадает Дженни. – А может, узнала недавно? Может, поэтому они разводятся?

– Да на развод с Ролло Рисби есть куча причин, – парирую я, но Дженни задумчиво хмурится.

Голубь ухитрился достать из картонной коробки булочку для гамбургера и теперь уносится довольный, а собратья летят следом, пытаясь украсть добычу.

– И что дальше? В полицию пойдем? – гадает Дженни.

– Что? – возмущаюсь я. Ничего у нас не получится, если Дженни после каждой зацепки станет бегать в участок. Смягчаю голос: – Ты сама говорила, полиция бесполезна. И потом, как сказала мисс Шульц, иметь внебрачного ребенка – не преступление.

Дженни молча засовывает руки в карманы. По лицу видно, как она вновь и вновь прокручивает этот разговор в голове и рассматривает со всех сторон, точно блестящий камешек.

– Странно, почему мисс Шульц нам рассказала? Она едва нас знает.

– Пожилая дама хочет придать себе важности! У нас есть зацепка, это же здорово! Осталось только его найти!

Дженни вскидывает голову.

– Здорово? Пропал ребенок, Флоренс! Какое тут «здорово»?

– Конечно, – торопливо исправляюсь я. – Конечно. – Делаю глубокий вдох и пытаюсь принять серьезное выражение лица. – Но ты ведь можешь, правда? Попроси следователей, или как их там, выследить этого тайного ребенка.

Дженни закусывает губу и смотрит на голубей. Они уже забыли про гамбургер и дерутся за недоеденный рулет с сосиской от «Греггс».

– Надо подумать, Флоренс. Вопрос серьезный.