Между тем в школе случилось событие, которое повлияло на всю дальнейшую Алешину жизнь и о котором ни Галина, ни Юра так никогда и не узнали.

Чеченская девушка Хазабика, красивая не только по имени, но и по наружности, разительно отличалась от всех остальных девчонок не только из их класса и школы, но и вообще от большинства современных девиц. Она не носила брюки, не красилась, не курила, не ругалась матом, она не ходила даже на физкультуру, принеся какую-то липовую справку, что ей, мол, нельзя, по здоровью, на самом же деле она «боялась показать свои кривые и волосатые», как утверждали всезнающие девчонки, ноги! Насчет ног можно было бы, конечно, поспорить. Хотя Хазабика и носила в школу всегда одно и то же темное узкое платье по щиколотку, было ясно, что ноги у нее прямые и стройные, но противоположное мнение было уже установлено раз и навсегда, и реальность ровным счетом ничего не означала. Еще ее считали гордячкой и в этом были, пожалуй, правы. Только в понятие «гордость» они вкладывали свое содержание: «гордячка» в их лексиконе означала скорее «воображала», тогда как дочь гор была в истинном смысле горда, блюдя свою девическую честь и женское достоинство, не разменивая их на пресловутую свободу поведения (на чем помешалась очень большая и многое решающая в современной политике и жизни часть человечества). Она вообще была, как это называется?.. «Девственницей!» – хихикали девчонки. Разумеется, девственницей в шестнадцать лет оставалась не одна Хазабика, но ничья девственность так не раздражала, так не бросалась в глаза, так почему-то не возмущала, как ее. Мальчиков это раззадоривало, девчонок – злило. Вдобавок ко всему в Хазабику, кажется, влюбился самый красивый мальчик из их класса, Алеша Мельников, на внимание которого претендовали две самые продвинутые девочки из быстро обогащающихся семейств. Не догадываясь об их претензиях, он часто смотрел на молчаливую, скромную и строгую Хазабику с непонятным ему самому чувством восторженного удивления и симпатии. Это уже было слишком! На групповом собрании избранных девчонок было решено Хазариху (такое ей дали прозвище в классе) как следует проучить, чтобы не корчила из себя недотрогу и вообще знала свое место, чучмечка!

Приближался новомодный, притянутый с Запада, как и многое сомнительное за последнее десятилетие другое, праздник – день «всех влюбленных», или Валентинов день. «Продвинутые» Катя и Маша предложили небольшой компанией отметить его на даче одной из подружек. Пригласили и Алексея с Хазабикой. Согласно плану Хазабику следовало напоить, а потом… «это самое», чтоб больше не задавалась, за что брались умелые, знавшие толк в теории и на практике ребята.

Но Хазабика, поблагодарив, ехать на дачу отказалась. Не поехал и Алексей, сославшись на болезнь матери. Умные головы стали решать, как все же осуществить задуманное. Если жертву не удалось заманить в ловушку, значит, ловушку нужно подстроить здесь. Но – как? Подстеречь и напасть на улице? Но она всегда после школы, нигде не задерживаясь, уходила домой. Похитить, затащить в автомобиль, увезти куда-нибудь за город и там… но это уже уголовщина. Что же делать?

– А, собственно, почему уголовщина? – спросила вдруг Катя. – Если и уголовщина, мы здесь при чем? – И она умненько, хитро посмеиваясь, глядела на недогадливых подруг умело подведенными глазками.

– Как это при чем? Если мы все и подстроили! Нас и заметут! – возразила маленькая некрасивая Вика по прозвищу Три Шестерки.

– Ты, Три Шестерки, дура, – сказала Катя.

– Почему это я дура? – обиделась Три Шестерки.

Но Катя не стала ей объяснять, почему она дура, она поманила пальцем подруг и, когда те придвинулись совсем близко, заговорщицки зашептала:

– У меня есть один знакомый… только чтоб никому, а то зуб вырву!.. В общем, у него есть знакомый киллер…

– Ты что, хочешь ее?.. – с ужасом воскликнула Три Шестерки.

– Да на фиг она мне нужна! – презрительно скривилась Катя.

– Кончай, Катька, трепаться, – остановила подругу Маша. – Да ну ее, девки, в задницу!

– В задницу, да? А Алешеньку уже не хочешь попробовать?

– И Алешеньку твоего туда же.

– Ну как хотите. Я и без вас могу. Тащитесь отсюда, козлихи! – разозлилась вдруг Катя.

– Катьк, ты чего? Из-за этого белобрысого копытом роешь?

– Вовсе не из-за белобрысого, а просто… Надоела она мне, черножопая, ясно?!

– Ну, если надоела, тогда давай, – вздохнула Маша. – Ну и чего там твой киллер?

– Не будет он ничего с ней делать, трахнет, только и делов!..

– А если узнают?.. – опасливо заговорила Три Шестерки. – Представляете? Если узнают?!.

– А мы здесь при чем? – удивилась Катя. – Мы ее, что ли, трахали?

Девчонки весело рассмеялись.

– Ну, Катюха, молоток!

– Значит, так. Пойдет Хазариха из школы домой, запихают ее в машину, и – привет. Ушла в школу девицей, а вернулась…

– Молодицей! – в рифму сказала Три Шестерки.

– Во-во! Только за удовольствия надо платить. Придется скинуться, – прямо глядя подругам в глаза, деловито сказала Катя.

– Скинуться? – Лицо у Три Шестерки вытянулось и стало плаксивым. – А по сколько?

– Откуда я знаю. Баксов по сто.

– Ладно, не переживай, – сказала Маша, глядя на некрасивую, убогую Вику. – Я за тебя заплачу.

– Тогда с тебя двести, – деловито сказала Катя.

– Разберемся.

– Значит, я договариваюсь? – еще раз спросила Катя. – Чтоб не было потом: я договорюсь с мужиками, а вы начнете – денег нет или… я не знаю, всякую мутотень плести.

Подруги уверили, что никакой мутотени не будет и они согласны на все Катины предложения.

Наступил день икс. Катерина действительно с кем-то договорилась, только не за триста баксов, а за пятьсот. Пришлось подругам поднапрячься. Катерина предложила даже подработать в качестве интердевочек (у нее и в этой сфере были знакомства), но Маша наотрез отказалась, а на Три Шестерки и так никто бы не позарился. Пришлось что-то тащить из дома и продавать.

Алексей и сам не понимал, отчего он в этот день пошел из школы за Хазабикой. Нет, у него не было никакого предчувствия, просто ему захотелось узнать, где она живет. Он шел на коротком расстоянии позади нее, и, не замечая его слежения, она неторопливо шагала по Фурштатской не оглядываясь. Он смотрел на ее гибкую, высокую фигуру, черные волосы, как-то хитро увязанные на затылке, и думал… да, пожалуй, ни о чем особенно он не думал, просто ему приятно было идти вслед за девушкой, любуясь ее походкой, ее прямой спиной, ее тонкими, хрупкими плечами…

Вдруг рядом с ней остановилась легковая машина, в открывшуюся дверцу высунулась чья-то бритая голова и что-то начала ей говорить. Хазабика, не отвечая, прибавила шаг, машина медленно поехала вслед за девушкой. Потом еще раз остановилась. Двое мужчин разом выпрыгнули на тротуар и стали пытаться быстро затолкать девушку в машину.

От испуга она даже не сумела закричать, или ей умело зажали рот. И тут Алеша услышал истошный вопль и не сразу понял, что это кричал он сам.

– Стойте! Что вы делаете? Стойте! Милиция! Помогите!

Он был от них всего в нескольких шагах и с остервенением ринулся на бандитов отбивать Хазабику, совершенно не думая об опасности. Он сам не помнил, что кричал, но на его оглушительные крики стали оборачиваться и подходить прохожие, а когда завязалась драка и смелая Хазабика, увидев поддержку, удвоила сопротивление, вокруг них уже собралась толпа. Мужчинам, однако, удалось сесть в машину и быстро смотаться с места неудавшегося преступления. Толпа, осудив молодежь и удовлетворив любопытство, стала расходиться.

Хазабика и Алексей остались одни. Оба были в растерзанном виде и все еще тяжело дышали. У Алексея было разбито лицо. Хазабика вытащила носовой платок и стала осторожно вытирать кровь, потом сказала:

– Пойдем к нам.

Идти оказалось недалеко. Хазабика жила на Чайковской в доме с двумя ангелами над парадным. Они поднялись на лифте на четвертый этаж. Дверь открыла маленькая седая женщина – мать Хазабики – и, увидав дочь, вскрикнула и что-то взволнованно и быстро заговорила на своем языке.

После сдержанных объяснений Хазабики и после того, как они оба привели себя в порядок, мать Хазабики усадила их за стол и сказала Алеше.

– Спасибо тебе, сынок. Мы добро не забываем. Будешь нашим дорогим гостем всегда.

На другой день они оба, как обычно, пришли в школу. Хазабика внешне не пострадала и казалась такой же, как всегда, спокойной и невозмутимой. Зато лицо Алексея после побоища переливалось всеми цветами радуги (дома он объяснил Галине, что просто с кем-то подрался). На ехидные замечания одноклассников он не реагировал, учителя вежливо делали вид, что ничего необычного на лице Алексея не замечают.

Катя с подругами уже, естественно, знали о постигшей их неудаче и даже знали ее виновника, но, опасаясь невольно себя выдать, помалкивали в тряпочку.

Шел пятый урок, литературы, его вела молоденькая практикантка из пединститута, и, разумеется, никто не слушал, «о чем она трепалась». Впрочем, одному человеку пришлось обратить на практикантку сугубое внимание, поскольку та, в свою очередь, обращалась непосредственно к нему. Разбирались классные сочинения на тему романа Достоевского «Преступление и наказание».

– Вот вы, Суворкин, пишете… – Практикантка надела очки и, полистав странички, нашла подчеркнутое место в сочинении. – Встаньте, пожалуйста.

Суворкин продолжал сидеть.

– Встаньте, встаньте, – заволновалась краснеющая практикантка, ужасаясь утратить свой авторитет ввиду столь явного всем неповиновения ученика.

Суворкин, толстый, очкастый, прыщавый молодой человек, нехотя встал, с трудом вытаскивая свое грузное тело из-за не предназначенной для таких габаритов школьной парты. Из-за этого несоответствия он вообще старался поменьше двигаться, вползая и выползая из-за парты в исключительно редких случаях. Сидя за партой он мог только вертеть головой и слегка разворачиваться плечами, каждый раз вызывая мальчишеский гогот и девчоночье хихиканье, когда требовалось сие выползание. Вот и сейчас все повернулись к Суворкину в ожидании удовольствия позубоскалить.

Суворкина не любили. Помимо телесных особенностей не любили его и за какую-то внешнюю нечистоплотность и мстительную злопамятность: никто с ним не захотел сидеть рядом. И только когда в класс пришла новенькая и для нее не оказалось другого, свободного места, ей пришлось сесть вместе с Суворкиным.

Новенькая не проявила никакого видимого неудовольствия. Она невозмутимо терпела все особенности соседа, стараясь не реагировать на его недвусмысленную мелочную наглость. Например, поворачиваясь к ней толстой спиной, он корчил для всего ухмыляющегося класса глупые рожи насчет Хазабики, зажимая нос, как будто от нее дурно пахло, или, пользуясь своими немалыми габаритами, мог рассесться таким образом, что бедной девушке приходилось удерживаться на самом краешке стола и сиденья, но и тогда она не подавала вида, что обижена или оскорблена его поведением.

– Вот вы, Суворкин, пишете, – продолжала сверять свою оценку с написанным практикантка, – что Раскольников совершенно правильно сделал, что убил старуху-процентщицу! – У нее перехватило дыхание от возмущения, и в сердцах она отбросила злополучную тетрадь на учительский стол. – Объясните, почему? – выдохнула она чуть не с отчаянием.

– А чего объяснять-то? – сделал недоуменное лицо Суворкин. – И так все ясно.

– Но ведь это че-ло-век! – выкрикнула практикантка. – Понимаете? Человек!

– Не человек, а вошь, – ухмыльнулся Суворкин.

Вместе с ним заухмылялся и класс.

– Да что вы говорите, Суворкин! Ведь Федор Михайлович роман написал, чтобы доказать, что человек, любой человек, даже самый… – тут она взглянула на самого Суворкина, – даже самый неприятный и гадкий, даже бомж! Даже… падшая женщина! – Она постеснялась сказать при детях о Сонечке – «проститутка». – Это… это человек! Образ и подобие Божие! И никому не дано! Никто не имеет права решать, кому жить и кому умирать! И что убийца… из каких бы то ни было высоких, как ему кажется, побуждений, решающийся на преступление, убивает не только жертву, он убивает себя! Себя, Суворкин! И… вы должны это понимать! Иначе…

– Ой, а можно выйти? – переминаясь с ноги на ногу и умильно заглядывая практикантке в глаза, попросил Суворкин.

– Выйдите… – сказала растерянная практикантка.

Но Суворкин, вместо того чтобы выйти из класса, стал, наоборот, усаживаться за парту.

– Расхотелось, – объяснил он скорее самому себе, не глядя на будущую учительницу.

А будущая учительница уже клялась себе, что лучше она пойдет… она не сумела придумать самое захудалое место, куда же она лучше пойдет работать, нежели к таким… таким… отвратительным недорослям!

Неизвестно, чем бы закончился сей конфликт, но в это время в класс без стука вошли двое молодых бородатых мужчин.

Не здороваясь и ни слова не говоря, они заняли места по обеим сторонам учительского стола, не обращая никакого внимания на обомлевшую практикантку и моментально притихший класс. У них не было оружия, но при этом казалось, их руки лежат на невидимых автоматах. Еще не началась война, еще не произошли все те громкие, кровавые теракты и трагедии с заложниками, еще не появилась в школах охрана и каждый мог беспрепятственно в нее войти, еще ничего этого не было. А о том, что было, – тысячах убитых, изнасилованных и изгнанных из домов русских в Чечне – всеведущая пресса молчала. И только двое бородачей с невидимыми автоматами встали перед классом как олицетворение новой, еще неведомой никому беды.

Хазабика сидела потупившись. И в гробовой тишине один из бородатых мужчин, обводя глазами по очереди ребят, спокойно произнес:

– Слушайте и запоминайте вы все, свиньи и шакалы. Если хоть один волос упадет с головы этой девушки, – он не смотрел на Хазабику, но все почему-то поняли, о ком идет речь, – ваша школа взлетит на воздух. Вместе с вами.

Глаза говорившего бородача встретились с напряженным взглядом Алеши, и на мгновение подобие улыбки мелькнуло на его сумрачном лице. Алеше даже показалось, что тот ему подмигнул. Впрочем, наверное, только показалось.

– Надеюсь, всем ясно? – хмуро оглядывая класс, спросил бородач. – Я предупредил.

С этими словами двое неизвестных повернулись и так же спокойно и молча вышли из класса.

Никто, кроме героев этой истории, ничего не понял, но все были потрясены. Руки у практикантки дрожали, и лицо стало белым как мел.

По всей видимости, у родных Хазабики тоже имелись знакомые киллеры.

Самое интересное, что никто ничего об этой истории так и не узнал. Практикантка даже рта не посмела открыть в учительской – настолько это все было необычно, дико и вообще не укладывалось в голове. Вся эта сцена заняла не более трех минут или даже меньше, но всем она показалась вечностью, и когда прозвенел звонок, все еще оставались сидеть за партами и не сразу, по очереди, перебрасываясь шепотом отдельными фразами, как при покойнике, потихоньку стали покидать свои места.

Странно, но никто ничего не рассказал и родителям.

Через некоторое время Хазабика вообще исчезла. Говорили, что ее перевели в другую школу. Посудачив, вскоре о Хазабике и всей этой истории забыли.

О ней вспомнили, когда уже вовсю начала бушевать война в Чечне, и особенно те, кому привелось на ней побывать, а кое-кому – и сложить свои головы.