Комната в квартире Анны Петровны, известной в радиусе пяти подъездов как «баба Нюра», пахла нафталином, как музейный фонд после ЧП, и компотом из сухофруктов — густым, липким ароматом, который цеплялся к носу, как клей «Момент».

В углу темнел экран телевизора «Рекорд» — отключённый, но подозрительно тёплый, как будто ночью его кто-то допрашивал. Рядом стояла коробка с вещдоками — облезлая, потрёпанная, и совершенно неуместная в обстановке, где преступлением считался недосол в супе.

На столе — обряд жертвоприношения здоровью: баночка компота, стаканы с мутным содержимым, подозрительно похожим на результат промывки чайника, и бутерброды — чёрный хлеб, докторская колбаса, нарезанная с хирургической точностью, будто готовилась не к завтраку, а к вскрытию.

Радиоприёмник «ВЭФ» шипел бодро, как комсомолец на отчёте, и передавал новости о трудовых победах страны, будто в этой комнате от этих побед был хоть какой-то толк.

— Ешьте, ешьте, докторская по талонам, а я достала, — баба Нюра разливала компот, будто мессу, глядя на своих квартирантов с хозяйственным восторгом, — Ешьте, миленькие, вам ведь силы понадобятся — социализм, он не сам себя строит.

Марина сидела, будто припаянная к скрипучему стулу. Платок сползал с головы, как надежда с её лица. Она смотрела на бутерброд с выражением, с которым следовало бы смотреть на биоматериал в микроскопе.

— Это... — протянула она, отщипнув крошечный уголок хлеба, — Это не завтрак. Это стратегический резерв гражданской обороны.

— Ты просто не ценишь классику, — Дмитрий отпил компота и ухмыльнулся. Кепка съехала набок, галстук душил его хуже, чем осознание, что дело-то глухое. — Это вкус эпохи. И компот у неё — как у моей бабушки. Только без пузырьков.

«Ну конечно. Тебе бы ещё сигареты "Космос" под этот натюрморт — и можно открывать музей абсурда», — подумала Марина, записывая в блокнот: «8:04 — завтрак. Колбаса. Возможно, преступление».

Баба Нюра хлопнула по столу половником, откуда он взялся — неизвестно, но выглядело устрашающе.

— А ты не нос, Маришенька, — сказала она с оттенком педагогической угрозы. — Вон, Дмитрий Сергеевич ест — и ничего! Красавец, умница, сытенький! — Она подмигнула. — Я бы за такого и в очередь в гастрономе встала.

Марина замерла.

«Сытенький... красавец...», — как будто мир внезапно сдвинулся, и она очутилась в дешёвом романе из киоска «Союзпечать».

— Спасибо, Анна Петровна, — покраснел Дмитрий, уткнувшись в бутерброд, — Но я уже женат.

— Тааакое дело — не преграда, — весело отрезала баба Нюра, наливая компот с широтой, достойной министерства заготовок. — Сейчас любовь, завтра — политика. Всё в мире переменчиво, а докторская — вечна!

Марина шумно вздохнула.

— Нам бы, Анна Петровна, не о любви, а о расписании. В девять — встреча на овощебазе. Потом — допрос водителя. Потом — обед. Если, конечно, выживем.

— Да вы и так не худенькие! — Весело отмахнулась баба Нюра. — Вам ещё впрок, а не в убыль.

Дмитрий хихикнул.

— У тебя на лице написано: «спаси и сохрани». Улыбнись хоть раз, а то люди подумают, что я тебя украл из налоговой.

Марина щёлкнула блокнотом.

— Я бы предпочла, чтобы ты украл отсюда чай. Этот компот действует как сыворотка правды — я вот уже почти призналась себе, что скучаю по банке "Несквика".

В этот момент из окна донёсся рёв двигателя, детский визг и скрип качелей, словно двор решил проиллюстрировать курс по ностальгии.

— А вы, Дмитрий Сергеевич, кстати, молодец, — сказала баба Нюра, — вчера, как ушли, так соседка Зина говорила: «Ох, какой в нём типаж — сразу видно, следак».

— Я тоже это заметила, — буркнула Марина. — Особенно когда он пытался взломать замок заколкой. Типаж, ага. Из архива дела №38.

— Это была реконструкция. Научная, — Дмитрий поправил кепку. — Я вообще-то, между прочим, чай достал. По блату. С бергамотом. И с риском для жизни — продавщица рычала, как медведь в диете.

Марина закатила глаза.

— Если нас с тобой и не убьют, то точно отравим друг друга. А пока... — она взяла бутерброд и откусила. Медленно, как будто решалась на сделку с совестью. — Хм. Он... жуется. Это уже успех.

— Видишь? Советская пища — не убивает, а воспитывает.

— Воспитывает рефлекс отвращения, — буркнула она, делая пометку в блокноте: «8:09. Пищевое перемирие. Дмитрий улыбается. Внимание: фальшь».

За окном крякнул клаксон. Где-то в квартире чихнул сосед. В радио зашипела очередная победа народного хозяйства.

Баба Нюра повернулась к плите.

— Сейчас оладушки дожарю — с кабачками! А на обед сделаем заливную рыбу — вкусно, как на похоронах Брежнева.

Марина побледнела.

— Нам в девять выезжать. Если заливную — только в багажнике.

Дмитрий поставил стакан, встал, хлопнул себя по пиджаку и с заговорщицким видом посмотрел на Марину.

— Готова к допросу?

— Да, — мрачно ответила она. — Только сначала допросим себя — зачем мы согласились на это задание.

Он подмигнул.

— Ты любишь экзотику.

— Я люблю тишину и кондиционеры. Но с тобой получаю компот и ковёр с оленями. Спасибо, судьба.

Баба Нюра уже накладывала оладьи на тарелку, радуясь как ребёнок на демонстрации.

И комната, выцветшая от времени, полная запахов, звуков и остатков эпохи, будто затаила дыхание. Завтрак закончился. А советская действительность только начиналась.

Утро тянулось по улицам, как густой кисель из компота, налитого ещё бабой Нюрой. Воздух был пропитан сыростью асфальта, бензиновыми выхлопами и чем-то неуловимо официозным — как будто кто-то где-то открыл планёрку прямо в атмосфере.

На стене дома, облупленного временем и дождями, висел плакат, свежий, как новенькая пара кирзовых сапог: огромная надпись «ЭКОНОМИКА ДОЛЖНА БЫТЬ ЭКОНОМНОЙ!» и пара гигантских персонажей — рабочий и колхозница, сияющие оптимизмом и гелием. Лица у них были такие, будто они вот-вот сдадут план пятилетки досрочно и станцуют твист на крыше Мосгорисполкома.

Марина остановилась.

— Ты это видишь? — Процедила она, сжимая авоську, в которой среди клубков шали и сменных носков лежала коробка с вещдоками, завернутая в газету «Правда». — Это не пропаганда. Это уже гипноз с элементами шантажа.

— Вижу. Круто, да? — Дмитрий прищурился, поправляя кепку. Его пиджак начал вбирать в себя московскую пыль как губка — и в этом был особый шарм эпохи: одежда никогда не выглядела новой, даже если ты её только что снял с чужого плеча. — Настоящий арт-объект. Ну посмотри, какие шрифты! Какие цвета!

— Какие бредни, — огрызнулась Марина. Платок, сползший с головы, болтался на шее, как петля недовольства. — Успехи пятилетки, говоришь? Это где туалетная бумага без очереди? Или, может, лампочка в подъезде, которая светит дольше недели?

Они продолжили идти по тротуару, выщербленному временем, сапогами и воспоминаниями. Мимо проехал «Жигуль» с багажником, закреплённым проволокой, будто тащил в нём государственную тайну. Следом прошаркал «Москвич», скрипя, как идеология, забытая на ночь в холодильнике.

На лавочке у подъезда сидели бабушки — консилиум в платках. Три штуки, как из притчи: одна глуховата, вторая говорлива, третья подозрительна. В руках у одной — авоська с укропом, у другой — вязание, у третьей — неизменная «Правда», аккуратно сложенная в треугольник, как фронтовое письмо.

— Вот я тебе говорю, Клав, он таки справился, — сказала одна. — За год! Сдал норму на три плана! Не мужик, а ударник!

— А как же! — Подхватила другая. — А ты видела, какие у него сапоги? Блестят! Не то что у моего…

Третья, прищурившись, уставилась на проходящих Марину и Дмитрия.

— А эти кто такие? Не местные, что ли? Смотри, у неё авоська — как у заезжих. И платок повязан не по-нашему.

— Расслабься, тут всё будет круто, товарищи! — Бодро воскликнул Дмитрий, улыбаясь бабушкам, как продавец холодильников на районной ярмарке.

Марина едва не споткнулась об выбоину.

— Ты с ума сошёл?! — Прошипела она сквозь зубы. — «Круто», Дим. В семьдесят девятом. Ты ещё скажи «позитивненько».

Бабушки замерли. Переглянулись. «Правда» сдвинулась на коленях, как штандарт тревоги.

— А у нас так не говорят… — протянула подозрительная. — Это откуда ж ты, милок, будешь такой бодрый?

Дмитрий замер, улыбка застыла, как холодец.

— Мы... это... из Ухты, — выдал он наугад. — Там, знаете ли, весело, морозец бодрит.

— Ухта? — Бабушки переглянулись. — Там же уран добывают…

Марина схватила его за рукав и рванула в сторону ближайшего гастронома, как будто там продавали прощение.

— Быстрее, пока они не вызвали участкового или экзорциста, — бросила она.

Они свернули за угол, и только там Марина разразилась:

— «Круто», Дим. Просто идеально. Что дальше? Показательные танцы под «Кино»? Или ты планируешь подружиться с Пельменем, чтобы попасть на подпольный концерт «Машины времени»?

— Ну прости, — пожал он плечами. — Я просто… ну…

— «Просто» — это для блинов. А у нас операция, Дмитрий. Маскировка. Поддержание легенды. Сдержанность. А не «ухта-мухта» и «всё круто».

Она достала блокнот. Записала: «9:04 — утечка идиотизма. Дмитрий. Устранение: срочно».

Он посмотрел на неё с укором.

— Ну что ты сразу... Мы просто с бабками поболтали. Интеграция с местным населением — важный этап любой операции.

— Ага. Особенно когда ты втираешься в доверие к дамам, у которых слух лучше, чем у собак-перехватчиков.

Вдалеке зазвенел трамвай. Где-то за спиной — снова «Экономика должна быть экономной!» — как эхо эпохи, упавшее на головы героев, как ведро из подвала.

Марина устало поправила платок.

— Нам ещё на овощебазу. И если ты там скажешь хоть одно слово из XXI века — я не просто убью тебя. Я задушу тебя партбилетом.

— А у меня нет партбилета, — улыбнулся он.

— Тогда задушу авоськой.

Двор встретил их хрустом гравия под подошвами, запахом свежескошенной травы и едва уловимым, но стойким шлейфом вчерашнего борща, доносящимся из приоткрытого окна второго этажа.

В воздухе висел ржавый звон колеса от детской коляски и ароматы эпохи: бензин, мыло хозяйственное и что-то уксусное — вероятно, маринованные огурцы на подоконнике в банке трёхлитрового патриотизма.

На одной из торцевых стен панельного дома висел плакат: «ДАЁШЬ ПЯТИЛЕТКУ ЗА ЧЕТЫРЕ ГОДА!» Рабочий и колхозница сияли, как будто знали нечто о будущем и явно этим гордились. Их лица были натянуты в такие улыбки, будто им только что выдали квартирную очередь вне очереди.

— Хочешь шутку? — Тихо начал Дмитрий, поправляя кепку и расправляя лацканы. — А если бы они пятилетку сделали за два года? Это уже был бы криминал. Типа махинации с социализмом.

Марина смерила его взглядом, достаточным, чтобы сгладить бетонную стену.

— Не сейчас, Дмитрий. Мы на территории противника. Веди себя, как будто ты родился между "Москвичом" и "Красной Звездой". И улыбайся только глазами. Остальное выдаёт.

На лавочке под сиренью, как часовые советского духа, сидели три бабушки. Все в платках. У одной — клубок шерсти цвета «осень в Бухаресте», у другой — расстёгнутый радиоприёмник «Океан», из которого доносилось бормотание о молочной продукции и перевыполнении плана, у третьей — кот на коленях и выражение лица, достойное заведующей отделом идеологического контроля.

— Гляди-ка, молодёжь, — шепнула первая, прикрывая глаза ладонью. — И не местные вроде.

— Да щас разберёмся, — сказала вторая, подтягивая очки к носу. — Если он спросит, где купить бананы — значит, агент.

Дмитрий, словно по заказу, сделал шаг вперёд и расплылся в улыбке, которой у него не было со времён свадьбы тёщи.

— Доброе утро, дорогие товарищи! Погодка сегодня — как из постановления ЦК: ясная и трудовая, да?

Третья бабушка посмотрела на него, прищурившись так, будто решала в уме, не агент ли он действительно.

— А ты, милок, с какого двора будешь? — Спросила с интонацией, которой на допросах обычно добиваются признания.

— Мы это... с соседнего квартала. Временно. По распределению. Марина — специалист по... учёту. Я — техник. Почти что сантехник.

Марина нервно дернула плечом, пытаясь удержать сползающий платок и коробку с вещдоками внутри авоськи, которая теперь напоминала беременную удава.

— Дмитрий, — прошипела она сквозь зубы. — Ты сейчас сделаешь их подозрительными. Они чувствуют ложь. У них вместо крови — кефир и газета «Советская Россия».

— Да расслабься ты, — прошептал он в ответ. — Это же не КГБ. Это комитет бабушечного благочиния.

— Как говоришь, сынок? — Переспросила первая, покачивая спицами. — Повтори-ка. Что будет?

— Всё будет… круто! — Бодро выпалил он. — Пятилетка — это ж кайф! План — как жизнь! Вперёд, к звёздам и колбасе!

Молчание.

Даже кот у третьей бабушки перестал вылизывать лапу. Из радиоприёмника хрипло долетело: «...надо беречь хлеб, как зеницу ока…» — и тут же затихло.

— Чего будет, говоришь? — Переспросила вторая, приподнимая очки. — Круто? Это что — медицинский термин?

— Или иностранщина? — обавила первая, с интонацией, как будто Дмитрий только что похулиганил в мавзолее.

Марина, не выдержав, встала между ним и лавочкой, словно принимала удар на себя.

— Простите его, товарищи. Он у нас… из Ухты. А там, сами знаете, климат — суровый, мозги — набекрень. А «круто» — это он про валенки. Там это так говорят.

— Про валенки, значит, — неуверенно кивнула вторая. — Ну, если валенки — то ладно. А то сейчас кто попало шастает…

— Да мы свои, — Дмитрий снова попытался включить обаяние. — Я вот вчера в гастроном заходил. Купил гречку! По карточке, между прочим. Всё честно.

— По карточке? — Подозрительно переспросила третья, глядя на его пиджак. — А пиджак у тебя импортный. У нас таких нету.

Марина схватила его за локоть и резко потянула прочь.

— Всё, Дмитрий, хватит. Спасибо, товарищи, за тёплый приём. Мы пойдём, у нас норма на сегодня ещё не перевыполнена.

— И верно, — кивнула бабка с радиоприёмником. — А то разговоров нынче много, а дел мало.

Они вышли со двора быстрым шагом. Дмитрий потирал шею, как после выговора от генерала, Марина что-то лихорадочно писала в блокнот.

— Что ты теперь? — Буркнул он.

— 9:37. Попытка внедрения провалена. Причина — избыточная харизма и словарь MTV. Рекомендация — молчать и кивать.

— Я просто хотел быть дружелюбным.

— Ты был дружелюбным в стиле Ленина на рок-фестивале. Ещё одна такая попытка — и нас запишут в диссиденты.

— Ага. Или в капиталисты. Ужас.

Она остановилась, посмотрела на него с усмешкой.

— Если ты ещё раз скажешь «круто», я напишу в донос, что ты читаешь запрещённого Солженицына в туалете.

— А если я скажу «клёво»?

— Тогда сразу расстрел. Без очереди.

Они свернули за угол, оставив бабушек и плакат позади. Москва-1979 снова обволакивала их своим ритуальным парадом из лозунгов, разговоров про сельдь и гудков «Жигулей».

Они были в игре. Но теперь знали главное: с бабушками не шутят. И маскировка — это не просто кепка и пиджак. Это целая идеология. И, желательно, без слов «круто».

В углу двора, между стеной с облупившейся краской и металлической решёткой, за которой когда-то, возможно, сушили ковры, притаились Марина и Дмитрий. Солнце било прямо в глаза, отражаясь от ядовито-жёлтых букв на плакате: «ДАЁШЬ ПЯТИЛЕТКУ ЗА ЧЕТЫРЕ ГОДА!» — как будто само время кричало им в лицо: «Вы не отсюда».

Скошенная трава под ногами хрустела, как сухие нервы. Где-то вдалеке взвизгнули тормоза «Жигулей», и чей-то мальчишеский голос радостно закричал: «Попал в центр!» Возможно, в цель попала бутылка. Или эпоха.

Марина стояла, вцепившись в авоську с коробкой, как в спасательный круг. Платок окончательно сполз и повис на плече, как белый флаг.

— Ты это видел? — Её голос был низким, срывающимся, словно плёнка на катушке магнитофона. — Они нас чуть не раскусили. Одна ещё глазом щёлкнула, как будто сканирует.

— Это просто возраст, Марин, — Дмитрий пытался выглядеть непринуждённо, но галстук был криво завязан, а кепка съехала на ухо. Он выглядел как человек, который хотел бы быть шпионом, но по ошибке попал на утренник. — Они всегда так щёлкают. Это не подозрение, это кальций.

— Кальций? — Марина повернулась к нему резко, авоська хлюпнула вещдоками. — Ты шутишь сейчас? Здесь, в этом дворе, полном пенсионерского гнева и идеологической тоски, ты шутишь?

— Ну не кричи, — он озирался. — Ты так громко, что сейчас вылетит участковый с сачком и спросит, почему у тебя на шее вместо жетона — платок.

— Это не платок, это остатки моего терпения! — Она сунула авоську под мышку, схватила его за лацкан и прошипела. — Мы — в 1979 году, Дима. Не в клубе, не на съёмках ретро-фильма. Здесь всё настоящее. Даже эти... лозунги. Даже бабушки. А ты, с твоим «круто» и «всё будет норм», как всплывшая шутка с глубины.

Он вскинул брови, пытаясь сохранить достоинство.

— Я просто… вживаюсь. Это актёрский метод. Вольюсь в эпоху, смешаюсь с местными, узнаю, где что, кто с кем, кто против кого.

— Ты уже влился! По самую кепку! — Марина покачала головой. — Только не в эпоху, а в подозрение. Они тебя запомнили. С твоим пиджаком, шутками и импортным выражением лица.

— Зато я уже достал чай, между прочим, — гордо сказал он, приподняв подбородок. — С бергамотом. По блату. Через тётю Веру из мясного. А ты что? Ходишь, морщишься, записываешь и пилишь меня, как пилорама по дереву.

— Потому что ты ведёшь себя, как... как турист с желанием быть арестованным! — Она прищурилась. — А у нас, между прочим, расследование. Тут не до чаёв.

— А что мне, по-твоему, делать? Ходить в позе штатного обывателя, вздыхать о картошке и плакать при слове «Брежнев»? — Дмитрий развёл руками. — Я просто пытаюсь... не сойти с ума.

Марина шагнула к нему ближе. Запах её духов, когда-то купленных в дьюти-фри, теперь смешивался с советским воздухом и бензином, выдавая сразу два века.

— Ты не сойдёшь с ума, Дима. Но можешь легко свести с ума меня. И если нас с тобой выведут в наряд и заставят копать картошку за то, что ты ляпнул слово «кайф», — я откопаю лопату и закопаю тебя первым.

Он отступил на шаг, подняв руки.

— Ладно, всё, прости. — Его голос стал мягче. — Я просто… Ты не представляешь, как это странно — ходить по улицам, где ты вроде был когда-то, но всё как будто игрушечное. И реальное одновременно. Это как во сне.

— А для меня это как в отчёте, — её голос дрогнул, но не сдался. — Только без бюджета. С одними рисками. Я не хочу, чтобы нам пришлось объяснять, почему у нас в коробке вещдоки, а в паспортах — пусто.

Он кивнул.

— Хорошо. Больше никакого «круто». Никаких бабушек. Только дело.

Она прищурилась.

— И ни слова про чай с бергамотом. Иначе я скажу, что ты сотрудничаешь с ЦРУ через органолептический контакт.

Он усмехнулся.

— Звучит, как диагноз.

— Звучит, как приговор.

На мгновение между ними повисла тишина. Где-то рядом прокряхтел мотор, в окне мелькнул пионер с флажком. Плакат с рабочим и колхозницей светился в утреннем свете, как обложка к пропагандистской сказке.

Марина поправила платок, подтянула авоську и вздохнула.

— Всё. Вперёд. Нам ещё на овощебазу. Надеюсь, ты не будешь там рассказывать про ананасы и кешью.

— Только если они будут в наличии, — тихо сказал он.

— Не испытывай судьбу, Савельев.

Они вышли из укромного угла. Снова растворились в дворе. Но уже не так легко. Уже с трещиной. Ссора не утихла — она спряталась. Как комсомольский лозунг в школьной тетради — написан, забыт, но готов снова выскочить при первой проверке.