«Спасайся, спасайся, добрый человек! Вот монастырь, вон там церковь. Сюда! Сюда!» – со всех сторон слышал Ренцо. Что нужно удирать, он, надо полагать, и сам прекрасно понимал. Лишь только у него мелькнула надежда вырваться из когтей полицейских, юноша стал соображать, что же ему делать дальше, и решил, если только удастся, идти без передышки, пока не выберется не только из города, но и за пределы Миланского герцогства. «Ведь как бы то ни было, имя мое, – рассуждал он, – занесено в их поганые списки, а зная имя и фамилию, они заберут меня в любой момент». Что же касается какого-нибудь убежища, то укрыться там ему стоило бы лишь в том случае, если б полицейские гнались за ним по пятам. «Потому что, коли можно быть вольной пташкой в лесу, – рассуждал он, – зачем же становиться птицей в клетке?»

И вот он наметил себе пристанищем то селение Бергамской области, где проживал его двоюродный брат Бортоло, который, если припомните, не раз приглашал его перебраться к нему. Но как найти туда дорогу – вот в чем загвоздка. Очутившись в неизвестной части незнакомого, можно сказать, города, Ренцо не знал даже, через какие ворота нужно выйти, чтобы направиться в Бергамо. А если бы даже он знал это, то не сумел бы пройти к нужным воротам. Он уже хотел было разузнать о дороге у кого-нибудь из своих освободителей, но, так как за короткий промежуток времени, имевшийся у него, чтобы обдумать положение, он мельком вспомнил, между прочим, и об оружейном мастере, этом услужливом человеке, отце четырех детей, то в конце концов ему не захотелось обнаруживать своих намерений перед огромной толпой, где, чего доброго, мог оказаться другой человек той же породы. Юноша тут же решил как можно скорее уйти подальше, а про дорогу расспросить потом, там, где никто не будет знать, кто он и почему расспрашивает. Сказав своим освободителям: «Благодарю вас, братцы, да благословит вас Бог» – и выйдя из толпы, широко расступившейся перед ним, Ренцо бросился со всех ног. Он нырнул за угол, потом помчался по какой-то улочке. Когда ему показалось, что он ушел достаточно далеко, юноша замедлил шаг, чтобы не вызывать подозрений, и начал оглядываться, выбирая лицо, внушающее доверие, к которому можно было бы обратиться с просьбой. Это было не так-то просто. Всякие расспросы сами по себе были подозрительны. Дорога была каждая минута. Полицейские, собравшись с силами, несомненно, снова бросятся за ним вдогонку. Молва о бегстве арестованного могла докатиться и сюда. Поэтому юноше пришлось внимательно присмотреться не меньше чем к десятку физиономий, прежде чем ему удалось найти подходящее лицо. Вон тот толстяк, что стоит на пороге своей лавки, расставив ноги, животом вперед, держа руки за спиной, подняв вверх лицо с жирным двойным подбородком, и от нечего делать то поднимается на цыпочки всей своей колыхающейся громадой, то опускается на каблуки, – вся его физиономия обличает любопытствующего болтуна, который, вместо того чтобы отвечать, пожалуй, начнет его расспрашивать. Вон тот, другой, идущий навстречу распустив губы, с неподвижным взором, не только не сумеет толково объяснить дорогу другому, а и своей-то, видимо, не знает. А этот мальчишка, с виду очень бойкий, похоже, порядочный плутишка и, пожалуй, способен из простого озорства направить бедного крестьянина в обратную сторону. Вот так-то человек, попавший в затруднительное положение, сталкивается кругом все с новыми препятствиями.

Увидев наконец кого-то, торопливо шагавшего, Ренцо подумал, что у этого, должно быть, есть какое-нибудь спешное дело, а значит, он сразу, без лишних разговоров, ответит ему. Услыхав же, что тот бормочет себе что-то под нос, юноша решил, что это, должно быть, человек бесхитростный. Ренцо подошел к нему и сказал:

– Скажите, пожалуйста, синьор, в какую сторону надо идти к Бергамо?

– В Бергамо? Через Восточные ворота.

– Благодарю вас. А как пройти к Восточным воротам?

– Ступайте по этой улице, налево, вы попадете на Соборную площадь, потом…

– Довольно, синьор, там я уж найду. Да воздаст вам Господь! – И он поспешил в направлении, которое ему указали.

Прохожий посмотрел ему вслед и, связав быстрое исчезновение юноши с заданным вопросом, сказал себе: «Или он сам выкинул какую-нибудь штуку, или кто-нибудь хочет сыграть штуку с ним».

Ренцо вышел на Соборную площадь, пересек ее, прошел мимо груды пепла и обгоревших головешек, узнав остатки иллюминации, свидетелем которой он был накануне; миновал соборную лестницу, увидел «Пекарню на костылях», наполовину разнесенную накануне и охраняемую солдатами. Той самой дорогой, которой он шел вместе с толпой, Ренцо подошел к монастырю капуцинов, бросил беглый взгляд на площадь перед ним, на церковную дверь и со вздохом подумал: «А ведь вчерашний монах дал мне все-таки добрый совет – остаться в церкви, дожидаясь падре Бонавентуру и вознося молитвы».

Тут он на мгновение остановился, чтобы получше рассмотреть ворота, через которые ему предстояло пройти, и, издали увидав там многочисленный караул, он, при несколько разгоряченном воображении (приходится посочувствовать ему – у него были на то основания), испытал нечто вроде нежелания пройти через эти ворота. Ведь вот совсем под рукой надежное убежище, где с письмом от падре Кристофоро его хорошо примут. Искушение войти туда было очень сильным. Но Ренцо тут же опомнился и подумал: «Нет, лучше быть вольной пташкой в лесу, пока хватит сил. Кто меня знает? Ведь не станут же полицейские разрываться на части, чтобы караулить меня у всех городских ворот?» Он обернулся посмотреть, не идут ли они с той стороны, но там не оказалось никого, кто бы обратил на него внимание. Он двинулся дальше, с трудом сдерживая свои ретивые ноги, которые так рвались бежать, в то время как нужно было идти шагом. С беззаботным видом, слегка насвистывая, Ренцо не спеша подошел к городским воротам.

В самом проходе стояла кучка таможенных надсмотрщиков и присланные для подкрепления испанские солдаты. Но все внимание их было обращено в сторону дороги, дабы преградить доступ в город тем, кто при первом же известии о мятеже слетается со всех сторон, как вороны на поле, где только что стихла битва. Поэтому Ренцо, опустив глаза и двигаясь походкой не то путника, не то человека, гуляющего для своего удовольствия, как ни в чем не бывало вышел за ворота, не обратив на себя внимания. Но сердце у него замирало от страха. Заметив уходившую вправо тропинку, он направился по ней, держась в стороне от большой дороги, и шел так довольно долго, прежде чем решился хотя оглянуться назад.

И вот он все шел и шел – мимо сёл и деревень, стремясь вперед, даже не спрашивая их названий. Он был уверен, что удаляется от Милана, и надеялся, что идет по направлению к Бергамо: пока ему только этого и надо было. Время от времени он оглядывался назад, иногда принимался рассматривать и растирать запястья своих рук: они все еще побаливали и сохраняли красноватые полоски – следы веревки. Мысли его, как легко понять, представляли собой пестрое сплетение раскаяния, беспокойства, бешенства и нежности. Нелегко было разобраться во всем, что было сказано и сделано накануне вечером, раскрыть сокровенную сторону грустной его истории, а пуще всего то, как они могли узнать его имя. Подозрения, естественно, падали на шпажного мастера: Ренцо хорошо помнил, как он назвал ему свое имя. И, припоминая теперь, каким образом тот заставил его проговориться, припоминая всю его повадку, все его ухищрения, с помощью которых он упорно старался что-нибудь выведать, Ренцо от подозрений переходил почти к полной уверенности. Однако он смутно припоминал, что ведь болтать-то он продолжал и после ухода шпажного мастера; а с кем он болтал – кто ж его знает; и о чем, как он ни старался вспомнить, это ему не удавалось. Память подсказывала ему лишь одно, а именно то, что она все это время была в отлучке. В этих своих поисках бедняга совершенно запутался. Он похож был на человека, подписавшего множество чистых бланков и доверившего их лицу, которое считал воплощением благородства. Когда же лицо это оказалось величайшим мошенником, человек этот захотел узнать положение своих дел. Но что тут узнаешь? Во всем сплошной хаос! Не менее мучительна была и другая мысль – о том, что его ожидало. Он пытался нарисовать себе будущее в самых радужных красках, между тем как все реальные перспективы были весьма плачевны.

Но очень скоро его охватило еще более мучительное беспокойство: нужно было найти дорогу. Пройдя некоторое расстояние, так сказать, наугад, он увидел, что одному ему с этим не справиться. Однако юноше очень не хотелось произносить само слово «Бергамо», словно в нем было что-то подозрительное, неприличное. Меж тем обойтись без этого было никак нельзя. А потому он решил, как он сделал это в Милане, обратиться к первому же прохожему, чья физиономия ему приглянется. Так он и поступил.

– Да вы отбились от большой дороги, – отвечал тот и, немного подумав, объяснил ему, как пройти, чтобы снова попасть на большую дорогу.

Ренцо поблагодарил его и, сделав вид, что послушался совета, пошел в самом деле в указанную сторону, однако старался лишь приблизиться к этой злополучной большой дороге и не терять ее из виду, но по возможности держаться рядом с ней, ни за что не выходя на нее. Однако это легче было задумать, чем выполнить. В результате, уклоняясь то вправо, то влево, продвигаясь, так сказать, окольными путями, руководствуясь отчасти новыми указаниями, которые он осмеливался выуживать то тут, то там, частично исправляя их по собственному своему разумению, приспосабливая их к своим планам, отчасти просто идя теми дорогами, на какие попадал, – наш беглец прошел, пожалуй, миль двенадцать, отойдя от Милана не больше чем на шесть. Что же касается Бергамо – то хорошо, если он вообще еще не удалился от него. Мало-помалу Ренцо убедился, что так он тоже не добьется толку, и стал искать какой-нибудь иной выход. Ему пришло в голову, что хорошо было бы ухитриться выведать название какого-нибудь селения, поближе к границе, куда можно было бы добраться проселками. Расспрашивая о нем, он смело мог бы разузнать дорогу, не осведомляясь то и дело о Бергамо: ему чудилось, что само это слово так и говорит о бегстве, изгнании, преступлении.

Раздумывая над тем, как бы получить все эти сведения, не вызывая подозрений, он заметил зеленую ветку, вывешенную на одиноком домишке, за околицей какой-то деревушки. Ренцо уже почувствовал настоятельную потребность подкрепиться и решил, что это, пожалуй, самое подходящее место справить два дела разом. Он вошел. В доме оказалась лишь старуха за прялкой, с веретеном в руке. Юноша спросил поесть; ему предложили сыру и доброго вина. Он попросил сыру, но от вина отказался (так как возненавидел его за ту глупую шутку, которую оно сыграло с ним накануне). Юноша расположился, попросив женщину поспешить. Та в один миг накрыла на стол и тут же засыпала своего гостя вопросами: кто он такой и что произошло в Милане, ибо молва о беспорядках докатилась уже и до этой деревушки. Ренцо не только весьма ловко уклонился от расспросов, но и воспользовался затруднительным положением, чтобы заставить любопытную старуху кое-что выболтать. Та стала было расспрашивать юношу, куда он держит путь.

– А мне надо попасть во много мест, – отвечал он, – если позволит время, я бы хотел завернуть на минутку и в это село, знаете большое такое, по дороге в Бергамо, у самой границы, но еще в Миланском герцогстве… Как же оно называется? – «Есть же там какое-нибудь селение», – подумал он про себя.

– Вы имеете в виду Горгонзолу? – спросила старуха.

– Вот именно, Горгонзолу! – повторил Ренцо, словно для того, чтобы лучше запомнить. – Далеко это отсюда?

– Да я как следует не знаю: не то десять, не то двенадцать миль. Будь здесь кто-нибудь из моих сыновей, он бы вам сумел сказать.

– А как вы думаете, можно пройти туда этими прекрасными тропками, не выходя на большую дорогу? Там ведь такая пылища! Столько времени не было дождя!

– А как же, наверно можно; вы спросите в первой деревне, которая попадется вам, когда пойдете направо. – И она назвала деревню.

– Ладно, – промолвил Ренцо.

Он встал, взяв кусок хлеба, оставшийся у него от скудной трапезы. Хлеб этот сильно отличался от того, что он нашел накануне у подножия креста Сан-Диониджи. Юноша расплатился, вышел и повернул направо. А чтобы без нужды не удлинять свой путь, он от селения к селению, с названием Горгонзолы на устах, добрался-таки до нее примерно за час до наступления темноты.

Еще по дороге он решил сделать там вторую короткую остановку, чтобы закусить поосновательнее. Тело его немного стосковалось по постели, но Ренцо готов был скорее свалиться от усталости на дороге, чем уступить подобному желанию. Он хотел было разузнать в остерии о расстоянии до Адды, умело раздобыть сведения о каком-нибудь ведущем к ней проселке и затем пуститься в дальнейший путь немедленно после еды. Родившись и выросши близ, так сказать, второго истока этой реки, он не раз слышал, что в каком-то месте она на некотором протяжении служит границей между миланскими и венецианскими владениями. Он не знал, в каком именно месте и на каком протяжении находилась граница, но сейчас было необходимо переправиться через реку во что бы то ни стало, если удастся – еще сегодня. Он готов был идти до тех пор, пока хватит времени и сил, а потом переждать до зари где-нибудь в поле, на любом пустыре, где Бог пошлет, только не в остерии.

Пройдя несколько шагов по Горгонзоле, он увидел вывеску какой-то остерии, зашел и попросил у вышедшего ему навстречу хозяина поесть и полбутылки вина: несколько лишних миль, пройденных им, и позднее время рассеяли в нем чрезмерное отвращение к вину. «Прошу вас поторопиться, – прибавил он, – мне нужно сейчас же отправиться дальше». Сказал он это не только потому, что это было на самом деле так, но и из опасения, как бы хозяин, подумав, что он собирается заночевать, не стал спрашивать его имя, фамилию, да откуда он, да по какому делу… Лучше подальше!

Хозяин ответил, что сейчас подаст. Ренцо сел с краю стола, поближе к выходу, – обычное место непритязательных посетителей.

В комнате уже находилось несколько местных праздношатающихся обывателей, которые, обсудив и растолковав по-своему важные миланские новости предыдущего дня, жаждали узнать, что там происходило сегодня, тем более что вчерашние известия способны были скорее раздразнить любопытство, чем удовлетворить его: восстание, не разгромленное, но и не победоносное, скорее прерванное наступлением ночи, нежели законченное; дело незавершенное – скорее конец одного действия, нежели развязка всей драмы.

Отделившись от остальных, один из посетителей подошел ко вновь прибывшему и спросил его, не из Милана ли он.

– Я-то? – спросил озадаченный Ренцо; прежде чем отвечать, ему хотелось выиграть время.

– Да, вы, если позволено будет спросить.

Ренцо, покачивая головой, поджав губы и издав какой-то нечленораздельный звук, отвечал:

– Милан, насколько я слышал… по-видимому, не такое место, куда в настоящее время следовало бы ходить без особой необходимости.

– Стало быть, там и нынче продолжают шуметь? – все настойчивее допрашивал любопытный.

– Надо бы побывать там, чтобы знать это, – сказал Ренцо.

– А вы, значит, не из Милана?

– Я из Лискате, – быстро ответил юноша, уже успевший обдумать свой ответ.

Строго говоря, он и в самом деле пришел оттуда, потому что он проходил через Лискате, название которого он узнал дорогой от одного путника, указавшего ему на это селение – первое, через которое юноше предстояло пройти, добираясь до Горгонзолы.

– А! – протянул доброжелатель, словно желая сказать: «Пожалуй, было бы лучше, если б ты пришел из Милана». Однако он не сразу отстал. – А в Лискате ничего не слышно о Милане?

– Возможно, там кто-нибудь и знает кое-что, – ответил горец, – да я-то ничего не слыхал.

Слова эти он произнес с особенной интонацией, ясно говорившей: с меня довольно. Любопытный вернулся на свое место, а минуту спустя появился хозяин накрывать на стол.

– Сколько отсюда до Адды? – спросил его Ренцо, процедив это сквозь зубы, с тем заспанным видом, какой мы уже видели у него при других обстоятельствах.

– До Адды – чтобы переправиться? – сказал хозяин.

– То есть… ну да… до Адды.

– А вы хотите переправиться по мосту у Кассано или на пароме у Каноники?

– Да все равно… Я ведь только так спрашиваю, из любопытства.

– Я потому вам так ответил, что тут переправляются порядочные люди, те, у которых все в порядке.

– Понятно! Так сколько же дотуда?

– Да считайте так, что до одного и другого будет одинаково – миль этак около шести.

– Шесть миль! А я и не думал, что это так далеко, – сказал Ренцо, а затем с полнейшим равнодушием, доведенным до последней степени безразличия, прибавил: – Ну а если кому надобно пройти кратчайшим путем, так есть же и другие места для переправы?

– Конечно есть, – отвечал хозяин, устремив на него взгляд, полный лукавого любопытства.

Этого было достаточно, чтобы все другие приготовленные было вопросы замерли на устах у юноши. Он пододвинул к себе блюдо и, глядя на бутылку, поставленную на стол хозяином, спросил:

– Вино-то цельное?

– Как золото, – ответил хозяин, – да вы спросите об этом любого в нашей деревне и по всей округе, кто толк знает. Да вы и сами увидите. – Сказав это, он вернулся к компании гостей.

«Проклятые хозяева! – воскликнул про себя Ренцо. – Чем больше я их узнаю, тем хуже они мне кажутся». Тем не менее он принялся за еду с большим аппетитом. При этом, однако, не подавая виду, что это его касается, он внимательно прислушивался к разговорам, стараясь нащупать почву, выяснить, что здесь думают о великом событии, в котором ему довелось принять немалое участие, а главное – посмотреть, не найдется ли среди присутствующих надежного человека, которому бедняга-парень мог бы довериться и расспросить про дорогу, не опасаясь, что его припрут к стенке и заставят все рассказать про себя.

– Однако! – сказал один. – Видно, на этот раз миланцы решили действовать по-настоящему. Ладно! Не позднее завтрашнего дня что-нибудь да станет известно.

– Жаль, что я не отправился в Милан нынче утром, – заметил другой.

– Если ты отправишься завтра, тогда и я с тобой, – сказал третий, а за ним еще один, и еще.

– А я вот что хотел бы знать, – начал снова первый, – подумают ли миланские синьоры и о бедных деревенских людях, или они захотят исправить закон только в свою пользу. Вы же их знаете! Гордецы горожане, всё только для себя, а других словно на свете нет.

– Рот-то, небось, и у нас имеется – и чтобы поесть, и чтобы слово свое вставить, – сказал другой тихим голосом, совершенно не соответствовавшим столь решительному заявлению, – и раз дело уже начато… – Но он не счел нужным договаривать до конца.

– Зерно припрятано не в одном Милане, – начал было другой с мрачным и коварным выражением лица, но в эту минуту послышался цокот копыт.

Все бросились к выходу и, узнав вновь прибывшего, высыпали ему навстречу. То был миланский купец, который, бывая ежегодно по нескольку раз по своим торговым делам в Бергамо, обычно останавливался на ночлег в этой остерии. А так как он почти всегда заставал там одну и ту же компанию, то он знал всех присутствующих. Его обступили: один подержал узду, другой – стремя.

– С приездом! С приездом!

– Рад вас видеть.

– Хорошо ли съездили?

– Отлично. Ну а вы как?

– Да живем помаленьку. А что за новости привезли вы нам из Милана?

– Ишь ты! Новости им подавай! – сказал купец, слезая с коня и передавая его слуге. – Да ведь вы, – продолжал он, входя со всей компанией в остерию, – вы сейчас, пожалуй, знаете все лучше меня.

– По правде сказать, ничего мы путем не знаем, – наперебой заговорили завсегдатаи остерии, ударяя себя в грудь.

– Не может быть! – сказал купец. – Ну, так я вам такого порасскажу… прескверная история. Эй, хозяин, всегдашняя моя постель не занята? Хорошо. Стакан вина и закуску как обычно, да поживее! Я собираюсь лечь спать пораньше и завтра выехать тоже пораньше, чтобы попасть в Бергамо к обеду. Так, стало быть, вы, – продолжал он, усаживаясь напротив Ренцо, который молча внимательно слушал, – вы ничего не знаете обо всей этой вчерашней чертовщине?

– Про вчерашнее знаем.

– Ну вот видите, – продолжал купец, – вы же всё знаете! Я ведь сказал, что вы вечно тут, чтобы выуживать у проезжих новости.

– Но сегодня-то, сегодня – что было?

– А, сегодня? Так вы про сегодняшнее ничего не знаете?

– Ровно ничего. Никто сюда не заворачивал.

– Так дайте же мне промочить горло, а потом я расскажу вам про сегодняшние дела. Все узнаете. – Он наполнил стакан, взял его в руку, двумя пальцами другой руки приподнял усы, потом разгладил бороду, выпил и продолжал: – Сегодня, дорогие друзья, день чуть было не вышел такой же бурный, как вчера, если не хуже. Я, можно сказать, сам себе не верю, что нахожусь здесь и болтаю с вами, потому что я уж было отбросил всякую мысль о поездке и собирался остаться стеречь свою лавчонку.

– Кой же черт там хозяйничал? – вставил один из слушателей.

– Именно черт, вот услышите.

Разрезая поставленное перед ним кушанье и принимаясь за еду, он продолжал рассказ. Сотрапезники, расположившись по обе стороны стола, слушали стоя, разинув рты. Ренцо, в свою очередь, не подавая вида, что это его касается, тоже слушал очень внимательно – пожалуй, внимательнее всех, – медленно дожевывая последние куски.

– Так вот, сегодня утром негодяи, которые вчера подняли всю эту ужасную кутерьму, собирались в условленных местах (тут, несомненно, был сговор, все было подготовлено) и снова завели ту же волынку – стали шляться по улицам и орать, созывая людей. Вот так бывает, когда, с позволения сказать, метут в доме: чем дальше, тем куча мусора все больше. Когда им показалось, что народу набралось достаточно, они направились к дому синьора заведующего продовольствием – как будто им было мало тех безобразий, что они учинили над ним вчера, – над таким-то синьором! Ах, негодяи! А что о нем только не говорили! И ведь все выдумки! Это прекрасный синьор, аккуратный, – я могу вам это сказать, – я у него свой человек, поставляю сукно на ливреи его слугам. Так вот, направились они к его дому. Надо было видеть, что это за сволочь, такие рожи! Представьте себе – они прошли мимо моей лавки, – ну и рожи… иудеи из Via Crucis ничто в сравнении с ними. А что за слова они изрыгали! Хоть уши затыкай, да только очень уж не хотелось обращать на себя внимание. Так вот, шли они с явным намерением разграбить дом, но… – Тут, высоко подняв левую руку, он растопырил пальцы и приставил большой палец к кончику носа.

– Но… что же? – спросили разом чуть ли не все слушатели.

– Но, – продолжал купец, – улица оказалась перегороженной бревнами и повозками, а за этой баррикадой – стройные ряды испанских солдат с наведенными аркебузами, готовых оказать им достойную встречу. Когда они увидели всю эту махину… Что бы вы сделали на их месте?

– Повернули бы назад.

– Вот именно – так они и сделали. Но вы послушайте, что было дальше, – ну разве не сам бес их подмывал? Приходят они на Кордузио и видят пекарню, которую еще накануне собирались разграбить. Что ж там делалось? Распределяли хлеб среди постоянных покупателей. Тут же были и кавалеры, притом кавалеры самые первостатейные, наблюдавшие, чтобы все шло как следует. А те (я вам говорю, что сам бес в них вселился, да к тому же их кое-кто и натравливал), те как бешеные врываются внутрь: хватай кто что может! Вмиг кавалеры, пекари, покупатели, хлебы, прилавки, скамьи, квашни, ящики, мешки, решёта, отруби, мука, тесто – все полетело вверх дном.

– А испанские солдаты?

– Солдаты были заняты охраной дома заведующего продовольствием. Нельзя же и на клиросе петь, и крест носить. Я ведь вам говорю, что все произошло в один миг: хватай кто может. Растащили все, что могло хоть когда-нибудь пригодиться. А потом опять было хотели приняться за прекрасную вчерашнюю выдумку: снести все оставшееся на площадь и устроить там костер. Разбойники уже взялись было вытаскивать добро, как вдруг один из них – самый отчаянный – сделал веселенькое предложение… А ну, как вы думаете, какое?

– Какое?

– Собрать в лавке все в одну кучу и поджечь ее, а заодно с ней и дом. Сказано – сделано…

– Так-таки и подожгли?

– Погодите. Одного доброго человека из соседей вдруг осенило: он побежал наверх, в жилые комнаты, разыскал распятие, прикрепил его к оконному своду, взял у изголовья кровати две освященные свечи, зажег их и поставил на подоконнике по обе стороны распятия. Народ стал глядеть наверх. В Милане, надо вам сказать, жив еще страх Божий – все и образумились. То есть я хочу сказать – большинство. Были, конечно, и такие дьяволы, которые грабежа ради готовы были поджечь хоть и сам рай. Однако, увидев, что народ не на их стороне, они предпочли бросить свою затею и приутихнуть. Теперь угадайте, что же вдруг произошло? Все соборное духовенство, в хоральных одеяниях, подъяв крест, двинулось торжественной процессией. И архипастырь, монсеньор Мадзента, стал проповедовать в одном месте, соборный исповедник, монсеньор Сетала, – в другом, а за ними и остальные: «Честно́й народ! Да что же вы хотите содеять? Да это ли пример, подаваемый вами детям вашим? Да ступайте вы себе домой! Да разве вы не знаете, что хлеб подешевел, стал дешевле прежнего? Да подите посмотрите – ведь объявление на всех углах».

– И верно?

– Черт возьми! Да что же вы думаете – соборное духовенство вышло в торжественном облачении так себе, чтобы сказки рассказывать?

– А народ что?

– Мало-помалу стали расходиться. Бросились к углам. Кто умел читать – действительно увидел мету. Вы только подумайте: хлеб восемь унций за сольдо!

– Ну и лафа!

– Что и говорить! Хорош виноградник, только б устоял. Знаете, сколько они растаскали муки за вчерашний день и за нынешнее утро? Все герцогство можно бы прокормить в течение двух месяцев.

– Ну а для остальной страны, помимо Милана, никакого хорошего закона не издали?

– То, что сделано для Милана, сделано целиком за счет города. Не могу вам сказать, что будет для вас, – на то Божья воля. Пока что волнения прекратились. Я еще не все вам рассказал. Сейчас будет самое интересное.

– Ну, что же еще?

– А вот что: не то вчера вечером, не то нынче утром изрядное количество их сцапали, и тут же стало известно, что главарей повесят. Как только распространился этот слух, люди прямехонько отправились по домам, чтобы не попасть в их число. Милан, когда я уезжал, был похож на монашескую обитель.

– А что, их и в самом деле повесят?

– А то как же! И без задержки, – ответил купец.

– А народ-то, что же он станет делать? – спросил тот же самый, что задал вопрос.

– Народ? Пойдет смотреть, – сказал купец. – Им так хотелось видеть, как крещеный человек помирает на народе, что они, мерзавцы, собирались прикончить синьора заведующего продовольствием. Вместо него им теперь преподнесут нескольких голоштанников с выполнением всех законных формальностей, в сопровождении капуцинов и братьев доброй смерти, – и по заслугам. Это мера, видите ли, предупредительная и совершенно необходимая. А то ведь они уже усвоили себе скверную привычку входить в лавки и запасаться, не прибегая к кошельку. Если б их не остановить, они вслед за хлебом добрались бы до вина, а там и пошло… Сами посудите, захотели бы они добровольно бросить такую удобную привычку? Скажу вам откровенно: для порядочного человека, который держит лавку, это не очень-то веселая мысль.

– Разумеется, – сказал один из слушателей.

– Разумеется, – в один голос подхватили остальные.

– И все это, – продолжал купец, вытирая бороду салфеткой, – все это было задумано давно. Лига такая была, вы знаете это?

– Лига была?

– Да, была лига. Всё – коварные замыслы наваррцев, этого французского кардинала, – вы знаете, о ком я говорю: у него еще имя такое полутурецкое. Он каждый день все замышляет что-нибудь новое, только бы причинить какой-нибудь урон испанской короне. Но больше всего ему хочется сделать какую-нибудь каверзу Милану – потому он отлично видит, мошенник, что главная-то сила короля именно здесь.

– Еще бы!

– Хотите доказательства? Больше всего шумели именно чужеземцы. По городу разгуливали личности, которых никто никогда в Милане не видел. Ах, кстати, я забыл рассказать вам про один достоверный случай, который мне передавали. Полиция изловила в какой-то остерии парня.

Ренцо, который не пропустил мимо ушей ни одного слова из рассказа купца, при этом весь похолодел и даже привскочил, забыв, что ему необходимо сдерживаться. Впрочем, никто этого не заметил, и рассказчик, не прерывая нити своего повествования, продолжал:

– Парня, о котором пока путем неизвестно даже ни откуда он появился, ни кто его подослал, ни какого он роду и племени. Но, несомненно, это был один из главарей. Уже вчера, в самый разгар беспорядков, он буянил вовсю, а потом – мало ему этого – пустился проповедовать и предложил ни много ни мало, как перебить всех синьоров. Разбойник! Да как же стала бы жить беднота, если бы все синьоры были перебиты? Полиция, выследившая его, схватила любезного дружка, нашла у него целую пачку писем да и потащила в клетку. Куда там! Его товарищи, сторожившие около остерии, собрались большой толпой и освободили его, разбойника.

– И куда же он делся?

– Неизвестно. Не то удрал, не то спрятался в Милане. Уж это такой народ – ни дома, ни крова у них нет, а всегда находят, где приютиться и спрятаться. Однако лишь до тех пор, пока им помогает дьявол, а потом они все равно попадаются, и как раз когда меньше всего этого ожидают. Потому что, когда груша поспела, значит, ей пришла пора падать с дерева. Пока достоверно известно лишь, что письма остались в руках у полиции, а в них-то вся крамола и описана. И, говорят, много народу за это поплатится. Тем хуже для них, ведь они пол-Милана перевернули вверх дном, собирались сделать кое-что и похуже. Они кричат, что пекари – разбойники. Правильно. Но надо вешать их в законном порядке. И зерно припрятано. Кто же этого не знает? Так уж дело начальства – держать хороших сыщиков и достать его хоть из-под земли, да, кстати, заставить и спекулянтов болтаться в воздухе, заодно с пекарями. А если начальство ничего не делает, то должен вступиться сам город, и, если с первого раза ничего не выйдет, надо опять действовать, потому что при повторных обращениях обычно добиваются своего. Вот что надо делать, а не заводить мерзкий обычай влезать в лавки и склады и безнаказанно брать что угодно.

Кусок стал Ренцо поперек горла. Ему сразу захотелось быть как можно дальше отсюда, от этой остерии, от этой деревни. И раз десять, если не больше, он говорил самому себе: «Уходи же, уходи». Но боязнь вызвать подозрение, подавляя все остальное, властно сковала все его мысли и продолжала держать пригвожденным к скамье. Находясь в такой растерянности, он подумал, что болтун ведь когда-нибудь да кончит говорить о нем, и решил подняться с места, как только разговор перейдет на другое.

– Вот потому-то я, – сказал один из компании, – зная, как происходят такие дела, как плохо во время беспорядков приходится порядочным людям, не позволил себе поддаться любопытству и остался сидеть дома…

– А я – что ж, я пошел, что ли? – сказал другой.

– Я? – подхватил третий. – Да доведись мне быть в Милане, я бы бросил все дела и немедленно вернулся домой. У меня жена и дети. А потом, по совести говоря, терпеть не могу гвалта.

Тут хозяин, который тоже слушал все время, направился к другому концу стола взглянуть, что там делает незнакомец. Ренцо воспользовался случаем, знаком подозвал хозяина, спросил у него счет и расплатился, не торгуясь, хотя в мошне у него становилось уже пустовато. Без дальнейших расспросов он направился к выходу, переступил порог и, положась на волю Божию, отправился в сторону, противоположную той, откуда пришел.