Тишину нарушало только слабое жужжание кондиционера. Тишина была почти осязаемой, словно находишься в обитой матрасами камере психбольницы для самых буйных. Раньше я этого не замечала. Ни в комнате Юханнеса, ни в других комнатах в Блоке.

Закрыв за собой дверь, я заперла замок и оглядела комнату и кухню, которую он построил сам. Я стояла, прижавшись спиной к входной двери и не решаясь пройти дальше. Со стороны можно было подумать, что мне страшно или что я не понимаю, что тут делаю. Но нет, мне не было страшно, и я знала, зачем я здесь. Просто меня удивила эта тишина.

На столе стояли две пустые кружки от кофе, корзиночка с забытым ломтем хлеба, валялись две скомканные салфетки, на одной из которых лежал недоеденный бутерброд с запотевшим сыром. Остатки вчерашнего завтрака. Это я тогда не доела бутерброд. Я была голодна, гораздо сильнее обычного. Видимо, осознание того, что у меня в животе ребенок, заставляло есть за двоих. Я съела два бутерброда, а третий не смогла.

— Хочешь половинку? — спросила я Юханнеса.

Он покачал головой:

— Спасибо, любимая, я сыт.

Он сидел и смотрел на меня. Долго, внимательно, пока я не спросила его с улыбкой:

— Что ты на меня так смотришь? Я странно выгляжу?

— Нет, конечно. Ты прекрасна, как никогда.

Закончив завтрак, я собралась идти домой работать и обняла Юханнеса на прощание. Я прошептала:

— Увидимся вечером.

А он сказал в ответ:

— Я люблю тебя, Доррит. Люблю вас обоих, — и с этими словами положил руку мне на живот, и я ответила, что люблю его больше всех на свете, что было истинной правдой.

Он поцеловал меня и погладил по голове:

— Ты наполнила мою жизнь смыслом. Смысл моей жизни — в тебе!

Все утро он был серьезнее обычного, мало шутил, почти не флиртовал. Но ведь он только что узнал, что будет отцом, так что я не отметила ничего подозрительного. К тому же мы не в первый раз признавались друг другу в любви после завтрака — в этом тоже не было ничего странного. Как я могла догадаться, что так он прощается со мной?

Почему Юханнес ничего не сказал? Потому что струсил? Потому что хотел уберечь от лишних страданий? Не знаю. Знаю только, что все, что он делал, — из любви ко мне.

Не знаю, сколько я так простояла у двери, но все тело успело онеметь. Ноги опухли, как в юности, когда я подрабатывала в книжном магазине и все время должна была стоять, или позже, когда пробовалась натурщицей в художественной школе: нужно было часами стоять без движения, конечно, через каждые двадцать минут делались маленькие перерывы, но все равно опухали лодыжки и немела спина. В таком состоянии я прошла через комнату к письменному столу, где рядом с компьютером заметила диск в полупрозрачном голубом футляре. «Голубой кит» — было подписано почерком Юханнеса. Его сборник рассказов. Я оставила его лежать на столе. Я уже читала этот сборник и к тому же не сомневалась, что служащие Блока все сохранят и заархивируют. За прошлый год я прочитала несколько романов «многообещающих новых авторов», которые, как выяснилось, были написаны здесь, в Блоке.

На столе лежали разные канцелярские мелочи: ручки, ластики, линейки, скрепки, цветные стикеры, и среди них — розовый камень. Я подняла его и сжала в руке. Камень был гладкий, прохладный и тяжелый.

Кровать была не заправлена. Оставаясь на ночь у Юханнеса, я всегда спала у стены. Но сейчас я легла с краю — на его место — и натянула одеяло до подбородка. Я ощутила его мускусный запах, пряный и сладкий одновременно, такой родной и такой знакомый. На подушке лежал одинокий седой волосок. Я легла на бок, втянула запах и сжала камень в ладони.

Если бы тогда, очень давно, в той нашей другой жизни, он поехал на побережье в другой день! Вдень, когда я была там с Джоком. Если бы мы столкнулись друг с другом… Я бы подумала: «Вот идет Юханнес Альбю». А он бы подумал: «Вот идет Доррит Вегер со своей собакой». И мы остановились бы и разговорились, и я бы пригласила его домой на кофе или на ужин. Если бы только все началось так, если бы только все началось тогда…