Сжимаю бумагу так, что она оказывается смята в кулак.

Вторая фигура у доски наклоняется ко мне.

— Всё нормально?

Только этого идиота не хватало.

— Да, — выдавливаю.

— Не похоже, — не отстаёт Лиам, этот «друг» Хейвен.

Смотрю на него.

— Ты уже год пишешь моей сестре стишки, рифмуешь «сливу» с «отливу» и «колокол» с «щупальцем». Так кто из нас двоих не в порядке?

Ясно вижу, как у него дёргается кадык. Он оглядывается, будто ищет путь к бегству.

— Нет, ты прав, это я не в порядке. Очень. А у тебя всё отлично. Лучше я пойду.

— Постой, — останавливаю.

Но он уже отошёл на несколько метров.

— Что изучает Хейвен? — спрашиваю. Разжимаю ладонь и пытаюсь расправить помятый лист. — И главное: где у неё сейчас занятие?

Он чешет затылок.

— Юриспруденцию. Сейчас у неё административное право.

Я криво усмехаюсь. Знал же.

Административное право — курс первого года юрфака, ведёт профессор Олейн. Всегда в одной и той же аудитории, одной из крупнейших в юридическом корпусе.

Может, стоит подождать, пока закончится лекция, и встретить её снаружи. Было бы хорошим знаком терпения; хоть раз Хейвен не пришлось бы видеть перед собой Лиама.

Я не должен знать, что этот идиот повсюду её сопровождает. Но знаю. Часто вижу, как они проходят мимо лестницы западного крыла — того самого места, где мы встретились впервые. Хейвен никогда не смотрит в мою сторону, но она знает, что я там. Каждый её жест, каждое движение тела выдаёт это. Так же ясно, как и то, что она хочет повернуть голову и убедиться.

Я не верю в любовь с первого взгляда, не верю в молнию-удар и уж точно — в людей, которые влюбляются сразу. Но вот в влечение с первого взгляда — верю. Или, как я предпочитаю это называть поэтичнее: «хочу переспать с тобой с первого взгляда».

Уверен, именно это между мной и Хейвен, как бы она ни старалась отрицать это во время игр. Я знаю, Афина спросила её прямо, легла бы она со мной в постель, и ответ прозвучал: «Нет». Так же как я знаю, что наши пульсометры не подделаны. Но она соврала. Говорю же: соврала. Не может быть, чтобы она предпочла моего брата. Никто не выбирает Гермеса и Аполлона вместо меня.

Погружённый в свои безумные мысли, я открываю дверь в аудиторию профессора Олейна и замираю на пороге. Он останавливается у мультимедийной доски и кивает мне. Должен бы выгнать, но я всегда был его лучшим студентом.

Я ищу Хейвен по залу — и нахожу мгновенно. Да и как не найти, если она единственная смотрит прямо на меня. Её лицо такое ошарашенное, что мне хочется расхохотаться. Единственное, что меня сдерживает, — непонятно, удивлена она или возмущена.

Я поднимаю палец, показываю: иди ко мне, выйдем. Она хмурится и качает головой.

Что?

Может, не поняла.

Показываю на дверь. Потом на неё. Потом на себя. И снова на дверь.

Хейвен опускает взгляд, быстро что-то пишет в тетради. Поднимает и показывает мне страницу в клеточку:

«НЕ ВЫЙДУ. ПОШЁЛ НА ХУЙ.»

Закатываю глаза и рычу сквозь зубы. Поднимаюсь по боковой лестнице, дохожу до третьего ряда. Поднимаю пятерых студентов и сажусь рядом с ней.

Она напрягается всем телом.

— Ты что, с ума сошёл? — шипит.

Бросаю на парту смятый лист с записью в клуб.

— А ты? Ты, блядь, зачем записалась в мой клуб? — выделяю притяжательное и сам же чувствую себя детсадовцем.

Она пожимает плечами, глядит на доску и продолжает конспектировать.

— Чего лыбишься, как идиот? — спрашивает.

Я и правда не заметил, что улыбаюсь. Стираю выражение, натягиваю нейтральную маску.

— Серьёзно, Хейвен, чего ты хочешь? Ошиблась клубом? Пришла меня достать? Увлекаешься театром?

— От тебя… — бормочет она, задумчиво. — … может, номер твоего брата. Остальное — однозначно «нет», «да» и «да».

Сжимаю кулак и отвожу взгляд. Девчонка на первой парте оборачивается, но едва наши глаза встречаются, она дёргается и поворачивается обратно.

Нудные тут люди.

Что снова возвращает меня к единственной, кто меня пока не утомляет. К Хейвен.

— Имей в виду, я не приму тебя в клуб, — предупреждаю.

Она таращит глаза — нарочито, наигранно.

— Как же я теперь жить-то буду, Хайдес?

Я изучаю её. Длинные рыжие волосы заколоты затупленным карандашом — и я невольно думаю, какая физика держит это чудо конструкции. Пряди всё равно выбиваются и падают ей на лицо. Иногда она их сдувает, но те тут же возвращаются на место. На ней ни капли макияжа: все неровности кожи и красные пятнышки видны, поры на носу расширены. Глаза обрамляют короткие каштановые ресницы. Это придаёт ей детский вид. Совсем не та девушка, что вчера расстёгивала лифчик передо мной. Перед всеми.

— Перестань пялиться.

— Почему ты используешь карандаш, чтобы заколоть волосы? У тебя нет резинки? — парирую.

Она смотрит боковым зрением. На губах — персиковая усмешка.

— У тебя когда-нибудь была резинка для волос, Хайдес?

— Нет. Зачем?

— Вот именно. Поэтому ты и не знаешь, как легко их потерять.

Я собираюсь сказать, что можно было бы держать одну на запястье и не снимать, но я пришёл сюда не за этим. Указываю снова на лист, точнее — на место, где жирно прописано её имя.

— Если тебе плевать, что я тебя не приму, зачем записалась? Просто чтобы меня бесить?

— Чтение моего имени тебя бесит? — спрашивает она и спокойно переписывает слайд, одновременно ведя со мной разговор. — Ух ты, Хайдес. Значит, или я тебе очень нравлюсь, или ты меня реально ненавидишь.

— Я тебя не ненавижу. Но ты меня заё… раздражаешь.

Она замирает на секунду, стискивает ручку сильнее.

— Отлично. — Потом выдыхает и поворачивается ко мне. — Слушай, театр мне нравится. Импровизация ещё больше. Актёрство — это тоже игра. Я не знала, что клубом руководишь ты. Хотела бы сказать: «Ладно, не страшно, вычеркни меня, удачи». Но у меня есть право быть рассмотренной. Так что смирись и дай мне спокойно слушать лекцию.

— Аполлон возглавляет кулинарный клуб, — сообщаю ей, игнорируя всё, что она только что сказала. — Теперь можешь переписать заявку.

— Я это знала. Кулинария меня не интересует.

— Даже если речь о моём братце, месившем пироги с носом в муке?

Внимательно изучаю профиль её лица. Её выдаёт мельчайшая гримаса. И я это вижу лишь потому, что Афродита учится на психфаке и имеет привычку вслух озвучивать каждую чёртову «микроэкспрессию», пока наматывает километры по коридорам.

Хейвен откидывается на спинку. Олейн делает паузу, чтобы отпить воды и переключить слайды.

— Да, вот это, пожалуй, меня интересует, — признаётся она.

Постукиваю пальцами по столешнице и думаю.

Будем честны: я ненавижу всех студентов в этом месте. Но всегда давал шанс каждому, кто хотел вступить в мой театральный клуб. Никогда не делал различий, никого не выгонял. Равные возможности, так ведь?

— Ладно, дам тебе шанс, — шиплю.

Хейвен смотрит прямо на меня. Я не отвечаю взглядом. Не хочу видеть её торжествующую физиономию. Такую же, как на открытии игр. Даже когда она снимала с себя одежду, готовая остаться обнажённой перед всеми, она улыбалась так, будто уже победила. Потому что победила.

— Ты устраиваешь пробы?

— Не совсем. — Поднимаюсь. — Но скажем так: жду тебя в театре в воскресенье в десять утра. Не опаздывай.

Ей это явно не нравится, ещё до того, как на её лице проступает недовольство.

— Воскрес…

Поднимаю палец — и она замолкает.

— Опоздаешь хоть на минуту — вылетишь.

Она поджимает губы. Хочет огрызнуться. Сдерживается.

— А если приду раньше? — шепчет, наклоняясь ко мне так, чтобы я видел её лицо целиком.

Я тоже склоняюсь, подыгрывая, и сразу выбиваю её из равновесия. Она не двигается, но я всё равно заправляю прядь её волос за ухо — только ради того, чтобы увидеть, как её передёрнет.

— Если придёшь раньше, значит, хочешь провести со мной больше времени.

Глава 8

Онерическое измерение

Рождённые Нюктой и управляемые Аидом, Ониры — трое братьев, божества низшего ранга, от которых зависят сны людей.

Они посылают их через два врата — врата истинных снов и врата обманчивых снов, что находятся в пещере неподалёку от Аида.

Сегодня пятница. Обычно это был бы самый обычный день. Ну, пятница — она и есть пятый день недели. Ничего особенного. Стоит между четвергом и субботой.

Но с тех пор как я переступила ворота Йеля, у пятницы появилось другое значение. Это день игр. А сегодня ещё и первая ночь в году, посвящённая Играм Богов. И если их будет вести Афина, то, скорее всего, приглашение получу я.

Я должна бы волноваться. На деле — меня это заводит.

Открываю дверь нашей с Джек комнаты. Всего семь утра, и в коридоре никого. Джек сопит в подушку, вытянув из-под одеяла одну ногу, а копна её кудрей закрывает пол-лица.

Делаю два глубоких вдоха — и смотрю вниз.

Пусто.

Особенно — нет шахматной фигуры. Меня не пригласили.

Варианта два: либо Афина больше не злится на меня (в чём я сильно сомневаюсь), либо игры сегодня ведёт не она. Второе куда вероятнее.

Но тогда кто из Лайвли — ведущий на этот раз?

Не знаю, зачем я это делаю, но уже подправляю лямку рюкзака и почти бегом иду по коридору. До входа в Йель добираюсь, почти никого не встретив. Двигаюсь в западное крыло — без колебаний.

Но у мраморной лестницы никого. Хайдеса нет. Не стоит, как обычно, привалившись к стене, с видом человека, которому в жизни делать нечего.

Жду пару минут, потом понимаю: в этом нет никакого смысла. С чего бы ему здесь торчать?

Второй раз за утро тело само решает за мозг. Йель оживает, коридоры заполняются студентами, и я ускоряю шаг, пока не дохожу до их общежития.

Сориентироваться у меня получается плохо, но комнаты Лайвли я запомнила. Встаю между двумя дверями напротив друг друга. Нужно угадать: где парни, а где девушки? Наверное, ввалиться к Афине с утра — не лучшая идея.

Выругавшись себе под нос, стучу в правую. Переступаю с ноги на ногу в ожидании.

Дверь резко распахивается. И я одновременно и рада, и жалею. Передо мной Гермес. Полностью голый, с кофейником в руке. Сканирует меня взглядом с ног до головы, будто я призрак.

— И ты чего здесь?

— Ищу Хайдеса. Или Аполлона.

Едва произношу имена братьев, как его губы растягиваются в хитрой улыбке. Он отходит в сторону, вытянув руку с кофейником на манер приглашения.

— Прошу, проходи.

Стоило бы отказаться. Но я иду внутрь, не дожидаясь повторного приглашения.

— И где они?

Гермес падает на диван, закидывает ногу на ногу.

— Один в ванной, другой в спальне. Любопытно, к кому тебя приведёт судьба.

Я таращусь на него. Это шутка? Что за подсказки? У них что, вся жизнь — игра?

Видя моё бездействие, он чуть встряхивает кофейник.

— Ой, прости. Кофе хочешь?

— Угадай. Ты ведь не предложишь чашку, да?

Он мотает головой. Правая нога у него болтается в воздухе, ногти выкрашены жёлтым, на пальцах два кольца. Всё так же смотрит прямо на меня, с кофейником в руке и покачивающейся ногой.

Я раздражённо цокаю и двигаюсь к трём дверям. Сразу ясно, где ванная: изнутри шумит вода.

Можно кинуть жребий. Можно ткнуть наугад — и не доставить Гермесу удовольствия. Всего две двери. Логичнее идти к тому, кто не в ванной.

Стучу.

Ручка сама опускается, и я воспринимаю это как приглашение войти. Но сто́ит переступить порог — жалею об этом.

Комната погружена во тьму; ни одной лампы, и единственный свет пробивается сквозь окно, но небо затянуто тяжёлыми серыми тучами. Хайдес стоит у кровати и натягивает чёрные боксёры. Когда наши взгляды встречаются, он не сразу понимает, что это я. Приходится посмотреть на меня раза три, прежде чем он срывается:

— Какого хрена ты здесь делаешь?

Я прикрываю глаза ладонями, хотя, если честно, меня его нагота не особо смущает.

— Это ты открыл дверь, не спросив, кто там!

— Верно! — взрывается он ещё злее, и у меня вырывается смешок. — Вон отсюда.

Я понемногу опускаю руки и убираю их совсем только тогда, когда убеждаюсь, что на нём хотя бы бельё.

— С какой стати? Ты прикрыт. Не скажешь же, что стесняешься показать свои тощие ножки.

Он хлопает ртом.

— Мои ноги мускулистые.

Я изучаю их критическим взглядом. Да, мышцы есть, но куда забавнее сделать вид, что я этого не вижу. Морщу нос.

— Не сказала бы, Хайдес.

— Не знаю, что тебе нужно, но иди и жди меня у входа, — переводит тему, поворачиваясь ко мне спиной.

— У тебя брат сидит на диване голый, пьёт прямо из кофейника, — поясняю я. — Может, лучше поговорим здесь?

Он не отвечает. Возможно, даже не слушает. Я же продолжаю наблюдать и, стараясь не шуметь, делаю пару шагов ближе. Его движения слишком быстрые для человека, который всего лишь надевает джинсы и водолазку. Быстрые и нервные. Он даже ругается, когда нога никак не пролезает в штанину, будто от этого зависит его жизнь.

Любопытство толкает меня подойти ближе и встать так, чтобы редкий свет из окна освещал его фигуру.

И тогда я понимаю, почему он не хочет, чтобы его видели голым. Шрам, рассекающий его лицо, тянется ниже шеи и уходит по всему торсу. Пересекает бока, и я почти уверена, что уходит до самых ног, теперь уже скрытых джинсами.

Я в шоке не только от того, какие они глубокие, но и от того, что в ту ночь, когда он раздевался на открытии игр, этих следов не было видно. Значит, он их прятал. Значит, стыдится.

Словно почувствовав мой взгляд, он резко поворачивает голову.

— Хейвен, — шипит, растягивая моё имя, — выйди вон.

Тысячи вариантов слов роятся в голове. Но вылетает лишь одно.

— Твой шрам, — шепчу. — Он проходит через всё тело.

Хайдес закатывает глаза.

— Вот это новость. А я-то и не заметил. Спасибо, что просветила, — бурчит он и натягивает чёрный гольф.