Даже издалека я различаю золотые перила лестницы и узнаю то самое крыло Йеля, где заблудилась в первый день. Почему-то ловлю себя на мысли, что надеюсь не встретить Хайдеса. Крепче сжимаю его толстовку и иду вперёд.

Но он уже там. Схватывает мой взгляд издалека, привычно облокотившись о стену.

Я подхожу и протягиваю ему толстовку.

— Даже без приветствия? — поддразнивает он. Не двигается ни на миллиметр.

— Привет.

— Афина злится на тебя не на шутку, — бросает он сразу.

Я опускаю руку, понимая, что пока он не собирается забирать вещь.

— Мне, к сожалению, всё равно.

Он приподнимает бровь, и на губах мелькает улыбка, которую он тут же стирает.

— Хейвен, поверь, тебе не стоит участвовать в её играх.

Я навостряю уши. Аполлон говорил, что она меня не вызовет, но Хайдес намекает на обратное.

— В чём они заключаются?

— Если получишь приглашение — узнаешь. Я не могу сказать.

— Аполлон говорит, что она меня не вызовет.

Он закатывает глаза.

— Афина — богиня военной стратегии и мудрости. Единственное, что сильнее её гордости, — это жажда победы. Она непременно бросит тебе вызов.

Я пожимаю плечами.

— Хорошо. — Снова протягиваю ему толстовку.

Он даже не смотрит.

— А ты должна отказаться.

— Нет.

— Похоже, ты не поняла: я даю тебе совет, Хейвен, — выделяет моё имя. В его голосе нет ни высокомерия, ни злобы, но всё равно это меня раздражает.

— А похоже, что ты не понял: я не просила у тебя советов, — шиплю. — И они мне не нужны. Так что спасибо, что одолжил вчера толстовку, а теперь забирай обратно.

Я бросаю её в него, как он когда-то сделал со мной. Молния ударяет его по губе, но он не подаёт виду. Зато его ошарашенное лицо почти забавляет.

— Почему такая агрессия? — спрашивает он, поражённый. — Я же пытаюсь быть вежливым. Ты даже не представляешь, каких усилий мне это стоит.

— Да, очень вежливо было вчера — сидеть и смотреть, как я раздеваюсь, и подбадривать: «Давай, Хейвен».

Шрам на его лице криво изгибается. Он сжимает ткань в кулаке так сильно, что костяшки белеют.

— Это были правила. Никто тебя не заставлял. Если бы ты не была такой любопытной и сующей нос…

— Любой из вас мог остановить игру! — перебиваю я, разъярённая. Не знаю, почему злюсь только сейчас. Вчера у меня на него претензий не было. — Ты тоже мог. Точно так же, как Аполлон.

Он рычит, едва я упоминаю брата.

— А с чего бы мне? Я тебя не знаю. Мы не друзья. Ты для меня никто. А Аполлон — сраный святоша, которому обязательно нужно всё испортить.

— Тогда и не лезь давать советы, что мне делать, а чего нет, — огрызаюсь я. — Не нужны они мне. Оставь при себе.

Он сжимает челюсть.

— Ладно.

— Ладно, — повторяю я, лишь бы разговор не закончился на его словах.

Его грудь резко вздымается и опадает — явный признак злости.

— Можешь перестать делать вид, будто тебе не понравилась вчерашняя игра, — бросает он. — Уверен, ты пошла бы до конца.

Я не стыжусь признать очевидное, и он получит только правду.

— Конечно, пошла бы. Я бы разделась. Могу сделать это прямо сейчас. Здесь. Перед тобой.

Хайдес оглядывается, словно проверяя, нет ли свидетелей, и только тогда отвечает:

— Мне и Гермеса, расхаживающего голым по комнате, хватает. Ещё одного голого тела я не вынесу. Так что оставь вещи при себе.

Я теряюсь, не находя, что ответить, но упорно хочу поставить точку.

— Отлично.

Гнев мгновенно исчезает, и его лицо становится абсолютно бесстрастным. Как он так легко меняет настроение?

— Можешь идти.

— Я уйду, когда захочу. То есть прямо сейчас. — Разворачиваюсь и начинаю подниматься по мраморным ступеням.

Его голос снова останавливает меня:

— Ошибаешься.

Я поворачиваюсь. Да, это не тот путь. Должна была бы уже привыкнуть. Мой взгляд цепляется за его лицо — и я замираю. Он усмехается в усы.

У меня серьёзная проблема: я не выношу, когда спор заканчивается не в мою пользу.

— И кстати, — добавляю я, — не верю, что тебе не хотелось видеть меня голой. Не знаю, как у тебя получилось соврать так убедительно или вы просто мухлюете со своими приборами, но я не верю.

Он снова становится серьёзным.

— На твоём месте я бы не продолжал этот разговор. Не думаю, что ты справишься с разочарованием.

Я скрежещу зубами. Уже сама не переношу даже звук его голоса. Делаю прощальный жест и ухожу в сторону, откуда пришла.

— Хейвен.

— Чего тебе ещё? — рычу я.

Он отталкивается от стены и идёт ко мне неторопливой походкой.

— Подумай. Что лучше: тот, кто не предупреждает тебя об опасной игре и потом из-за чувства вины останавливает её? Или тот, кто сразу говорит о риске и советует не ввязываться? — бормочет он.

Он возвышается надо мной, склонив голову так, чтобы смотреть прямо в глаза. Его зрачки — омут серой магнетики. И именно в этой близости я понимаю, почему прибор показал ложь, когда я сказала, будто в нём нет ничего, что мне нравится. У него потрясающие глаза.

— Молчание — знак согласия, — бурчит он. — Хорошенько думай над своими выборами, Хейвен. Одного золотого яблока хватило, чтобы разжечь Троянскую войну. Совсем немного нужно, чтобы оказаться в дерьме.

При чём здесь теперь война?

И как так вышло, что роли поменялись? Это ведь я собиралась уйти, оставив его одного. А теперь уже он разворачивается и уходит, подставив мне спину.

— Если я приму вызов Афины, — кричу ему вслед, — и игра обернётся для меня катастрофой… ты остановишь её?

Он не колеблется ни секунды.

— Нет.

Глава 6

Самый солнечный из богов

Образ Аполлона издавна окружён сиянием света и блеска, как у самого солнца. Юный и прекрасный, с мягкими и утончёнными чертами, он воплощает гармонию, музыку и искусства.

Барабаню пальцами правой руки по бедру, стоя в очереди к стойке кафетерия. Глаза прикованы к входным дверям. Как и у всех здесь, впрочем. Только никто не признается.

Уже два дня Лайвли появляются здесь порознь. Афродита и Гермес — вместе. Хайдес — один. Я даже пробовала подойти к нему, но ещё до того, как успела придвинуть стул, он выгнал меня.

А вот Афины и Аполлона вообще не видно. Никто их не встречал в Йеле со дня открытия Игр.

— Может, они подрались, — говорит Лиам. — И один убил другого.

— Это довольно тупая гипотеза, Лиам, — отвечает Джек, разглядывая витрину с сэндвичами.

— А по-моему, тупо, что Земля вращается вокруг Солнца, а не наоборот, — парирует он. — Вы разве не считаете? Почему Земля должна делать всю работу? Только потому, что она женщина, а Солнце мужчина? Ей и так приходится вертеться вокруг своей оси, зачем заставлять ещё и кружить вокруг Солнца?

Я не могу не уставиться на него. В голосе — чистое изумление:

— Удивительно слышать это именно от тебя.

Лиам долго смотрит на меня, серьёзно кивает. Потом вскакивает:

— А вы заметили мою футболку? Я купил её у бездомного в Мадриде три года назад. Жаль, он оказался наркоманом. И в аэропорту на меня набросились собаки — на ткани ещё остались следы кокаина. — Он вздыхает. — Наверное, стоило постирать.

Я прыскаю. Джек явно давится смехом, только чтобы не поощрять Лиама в его бреднях. Очередь двигается, и вот уже почти наш черёд.

— О, смотри, — оживляется моя соседка по комнате. — Есть любимый сэндвич Ньюта: курица, салат и помидоры. Возьму ему.

Лиам что-то отвечает, но я вываливаюсь из разговора на пару секунд. Улыбаюсь про себя, понимая, что даже я не знаю, какой сэндвич любит мой брат. А Джек — знает. Надеюсь, это не тот случай, когда «друзья слишком близкие, чтобы остаться просто друзьями».

И тут двери кафетерия распахиваются, и в зал заходят пятеро. Все Лайвли. Хайдес, Гермес, Афродита, Аполлон и Афина.

Первые трое занимают места. Когда Аполлон придвигает стул рядом с Хайдесом, Афина его останавливает. Брат и сестра в упор смотрят друг на друга, и кажется, будто вся комната перестала дышать, лишь бы не пропустить хоть одно движение.

Афродита тянется к сестре и что-то шепчет, но Афина даже не моргает. Лишь качает головой. Аполлон не возражает, не злится, ничего. Просто проходит мимо и ищет себе другой столик. Садится за свободный столик на четверых у стены, скрестив руки.

Мой взгляд тут же ловит серые глаза Хайдеса. Он уже смотрит на меня. Я хмурю брови в немом вопросе. Он пожимает плечами и снова отворачивается, как делал все последние два дня.

— Она выгнала Аполлона со своего стола! — шипит Лиам. Достаёт из заднего кармана кошелёк. — Какая мощь! Сегодня же напишу ей ещё одно стихотворение.

— А мне его жалко, — бормочу. Не могу оторвать глаз от того, как он сидит один. Но наступает наша очередь, и я возвращаю внимание к кассе. И всё же замечаю взгляд Хайдеса, который изучает меня. Его глаза метаются от меня к Аполлону и обратно.

Я решаю не обращать внимания. Я ему ничего не должна. И все уже прекрасно поняли, что Аполлон мне симпатичен. Поэтому я беру себе сэндвич и заодно — сэндвич и яблоко для него.

— Я сейчас вас догоню, — предупреждаю Джека и Лиама, которые ждут сдачу. На их лицах — миллиард вопросов. Я убегаю, пока они не успели их задать.

Пересекаю зал, прохожу между двух столов и останавливаюсь у того, за которым сидит Аполлон. Он всё ещё недвижим. Не знаю, заметил он меня и делает вид, что нет, или просто утонул в собственных мыслях.

Я кашляю.

Он дёргается, и мягкие зелёные глаза пригвождают меня на месте. Смотрит с лица на мои руки с едой.

— Привет, — говорит.

— Привет.

Он кивает на два сэндвича:

— Ты очень голодная или один из них для меня?

— Ты любишь ветчину? — уточняю. — Я ненавижу. Но другого не было. Так что придётся довольствоваться, мой с сыром я не отдам.

Он улыбается:

— Ветчина вполне сойдёт, Хейвен. Спасибо.

Меня внезапно накрывает нервозность. Чувствую взгляды десятков студентов, прожигающих мою спину. И хуже всего то, что среди них точно есть и взгляды Лайвли.

Я ставлю сэндвич и жёлтое яблоко на стол.

— Приятного аппетита.

Он кивает и улыбается грустно. Не может удерживать мой взгляд дольше пары секунд. Тянется за едой и начинает разворачивать сэндвич.

Я отворачиваюсь и ищу глазами стол Ньюта, Перси, Лиама и Джека. Брат таращится на меня так, словно я только что станцевала стриптиз на церковном алтаре.

Я снова поворачиваюсь к Аполлону.

— Хочешь компанию за обедом? — спрашиваю.

Я подношу руку ко рту, когда он отвечает:

— Садись.

Скользнув на стул напротив, разворачиваю свой сэндвич. Откусываю и пару мгновений мы жуем в тишине. Кафетерий снова гудит разговорами, местами слишком громкими, но я ясно чувствую: внимание всех приковано к нам с Аполлоном.

— Афина до сих пор злится на тебя за то, что ты прервал игру в тот вечер?

Он перестаёт жевать. Достаёт из рюкзака термобутылку и пьёт, ставит её между нами.

— Да. Но это не проблема.

— Уверен? По-моему, реакция слишком уж бурная. Она всегда такая?

Он пожимает плечами и продолжает есть:

— Не знаю, поняла ли ты, Хейвен, но мне на их игры наплевать. Когда очередь доходит до меня, это всегда пытка. Я не такой мудак, как они, и не получаю удовольствия, унижая людей.

Я киваю. Не знаю, насколько можно доверять его словам, но хочу дать хоть немного доверия.

— Если я попрошу рассказать, в чём состоят игры каждого из твоих братьев и сестёр, ты скажешь?

Он даже глазом не моргает. Его сэндвич уже наполовину съеден.

— Ты пытаешься поссорить меня со всей семьёй? Нет, я не могу ничего рассказать.

Я стараюсь скрыть разочарование:

— Понимаю. Не переживай.

Поднимаю взгляд — два зелёных глаза смотрят прямо на меня, смесь насмешки и смущения. Он разглядывает меня слишком пристально, и я уже боюсь, что у меня салат застрял между зубов. Наконец он вздыхает:

— Ладно. Дам тебе намёки. Не больше. Согласна?

Согласна? Да я бы и на ребус купилась.

— Конечно, да!

Он засовывает в рот последний кусок и, не проглотив, говорит:

— Скажем так: игры Афины и Хайдеса… физические. Афродиты — очень похожи на Naked Truths. А Гермеса — для тех, у кого, гм, крепкие нервы.

Я должна бы сосредоточиться на всём, что он сказал, но мозг застрял на одном. Игры Хайдеса физические. Физические. У этого слова два значения. И я не уверена, какое из них хуже.

Я всё ещё в своих мыслях, когда Аполлон указывает за мою спину:

— Кажется, брат заинтересовался нашей беседой.

Я резко оборачиваюсь. Хайдес грызёт красное яблоко, глаза прикованы к нам. Вроде бы к Аполлону, но его взгляд лениво скользит на меня. Он спокойно жуёт и поднимает бровь, словно это я добивалась внимания.

Раздражает.

— Он здорово взбесился, когда во время игры ты сказала… ну, про… меня, э-э, его и сексуальную активность, — бормочет Аполлон, щеки у него пылают.

— Про то, что я испытываю сексуальное влечение к тебе, а не к нему?

Он дёргается. Делает ещё глоток воды и облизывает влажные губы. Я не могу оторвать взгляд от движения его языка, пока он не говорит:

— Именно это.

Я украдкой косюсь через плечо. Хайдес смотрит прямо на меня. Я закатываю глаза, а он усмехается.

— Значит, он у нас примадонна.

Аполлон смеётся:

— Можешь хоть не иронизировать. Хайдес — самая настоящая примадонна. В мифологии самой тщеславной считалась Афродита. Но поверь: если бы Хайдес родился с вагиной, именно он носил бы это имя.

— Каким он был ребёнком? Вы ведь такие разные. — И речь не только о манере одеваться или вести себя, даже черты лиц у них не похожи.

— Афродита и Гермес — близнецы, — объясняет он. — Хайдес — старший. Потом Афина. Потом я.

— Ты уверен, что тебе можно мне всё это рассказывать? — настораживаюсь.

Он кривит губы и вертит в пальцах крышку бутылки: