— Нет, — вырывается у меня. — Не закончена.

Хотя на самом деле — закончена. Мне нечего добавить к тому, что он уже знает. Осталось только повторять: ненавижу его за то, что он так упорно меня отталкивает.

Он разворачивается:

— Ну и ладно. Всё равно ухожу. Я и моя невоспитанность.

Я хватаю его за запястье и заставляю снова посмотреть на меня.

— Нет. Ты останешься. И дослушаешь.

— Я и так тебя слушаю, Хейвен. Ты только и делаешь, что говоришь.

— Значит, послушаешь ещё.

— Нет. Я ухожу.

— Нет. Останься.

— Мне нужно уйти, — произносит он, чеканя каждую букву, сжатая челюсть, закрытые глаза. Резко выдыхает.

Я отпускаю его запястье.

— Почему?

Веки поднимаются медленно, будто с опаской. Он несколько раз уводит взгляд, но всякий раз возвращается ко мне.

— Потому что если останусь, то поцелую тебя. Хуже — сорву с тебя этот чёртов халат до пола и отымею тебя о любой первый попавшийся упор. — Кривится. — И почему этот халат такой длинный? Я едва лодыжки вижу.

Последняя фраза едва не срывает с меня смех. Я уже улыбаюсь — и одного его взгляда хватает, чтобы меня перехватило. Слюна идёт не в то горло. Хайдес голоден. И его жадность до меня будит мою — до него.

— Скажи, что любишь меня, — выпаливаю с дерзостью, которой в себе сейчас не ожидала. — Скажи, что любишь, и что мы не выйдем друг против друга сегодня утром.

Он улыбается зло:

— А потом что? Будем заниматься любовью?

Я подхожу вплотную, наши тела касаются. Прижимаю ладонь к его голой груди и встаю на цыпочки, тянусь к его лицу. Кончик моего носа едва касается его шеи — он слишком высокий, — но Хайдес помогает, склоняет голову.

— Нет. Потом ты меня оттрахаешь, — поправляю. — Потому что я всё равно зла на тебя. И никакой романтики мне не надо.

Он сглатывает. Я его веду, он старается не выдать этого. Но так же, как он знает меня, знаю его и я. Никогда не любила выражение «знаю тебя как свои пять пальцев». Я всегда говорила иначе: «знаю тебя как свою ладонь». Карман — штука, которая становится твоей с покупкой одежды. Ладонь — была с тобой всегда, с первого твоего света. Я знаю Хайдеса как свою ладонь.

— Сядь на кровать, — приказывает он.

— Зачем?

— Сядь, — повторяет, не терпя возражений.

И как бы мне ни хотелось подчиниться, я не могу отдать ему победу так легко. Сегодня я должна выиграть хоть что-то.

— Нет. Скажи зачем.

По-странному, по-хайдесовски, моё упрямство ему нравится.

— Я хочу одеть тебя сам. Хочу сам собрать тебя к бою. — Уверенность чуть даёт трещину. — Можно?

У меня пропадают слова. И дыхание. На мне ничего нет под халатом. Его руки должны будут касаться меня везде. Его руки. Касаться. Как давно не касались. Ни дня не было, чтобы я не представляла себе их снова на мне.

Я шагаю назад, наощупь, и тяжело валюсь на кровать.

Хайдес глухо рычит:

— Можно, Хейвен?

Того, что я послушалась, ему мало.

— Да.

Он приближается ко мне, как лев к добыче, но не торопится. Опускается и кладёт ладони мне на колени, плотно сжатые одно к другому.

— Раздвинешь ноги? — хрипло шепчет.

— Вчера ты сказал, что я тебе не нужна, — напоминаю. Если возможно, сжимаю бёдра ещё крепче.

Он раздражённо цокает:

— Ты же знаешь, что это была херня. Тебе нужно это услышать? Нужно услышать, что это была очередная показуха, а на самом деле я хочу тебя больше всего на свете, Хейвен? — Говоря, он просовывает руку между моих колен и скользит выше, к бёдрам. Его кожа касается моей — и ноги сами размыкаются на пару сантиметров, ровно настолько, чтобы он смог подразнить внутреннюю сторону. — Тогда слушай: я хочу тебя так сильно, что одной языковой пары мало. Повторю и по-гречески, Хейвен. Se thélo. Se thélo tóso polý. Я тебя хочу. До потери пульса. Понимаешь?

— Но большего ты мне не дашь, — шепчу.

Он замирает. Убирает руку, смотрит снизу вверх:

— Я не позволю тебе шагнуть в Аид.

— Для меня Аид — там, где нет тебя.

Я вижу, как он каменеет. Следа от его уверенности и дерзости не остаётся. Я и сама не ожидала, что скажу такое. Слишком поздно делать вид, что ничего не было. Остаётся взять то, что нам ещё разрешено. Здесь. Наедине. В последний раз. Перед боем. Перед тем, чтобы ни случилось. Напомнить ему, что я — Хейвен Коэн, девчонка, которая дважды раздевалась перед всеми. Та, что не давала ему ни минуты передышки. Женщина, которую он обещал чтить.

Я сбрасываю с себя сомнение и боль. Тяну его внимание и медленно раздвигаю ноги. Хайдес следит за движением, ошеломлённый. Развязываю пояс халата и позволяю ему распахнуться — я открыта ему вся. Каждый сантиметр моей кожи, свежей и пахнущей, — только для его взгляда.

Он не колеблется и не просит повторить приглашение. Хватает меня за бёдра, раздвигает шире. Его губы прокладывают влажную дорожку по внутренней стороне, останавливаясь каждый раз в сантиметрах от моей точки. Одну руку он отрывает — и без всякого предупреждения проводит ладонью прямо по мне.

Из меня вылетает громкий стон, смешанный с удивлённым всхлипом.

— Мне же нужно тебя одеть, Хейвен, — бормочет он с притворной жалостью. — Но как надеть тебе трусики, если ты вся мокрая?

Он ведёт подушечкой указательного по клитору — и тянет палец в рот, пробуя меня, не отрывая взгляда. Это вызов, и я сдаюсь — воздух рывком вырывается из груди.

Контроль уходит. Нити в его руках. И хоть я бы позволила ему всё — без возражений, — меня это не устраивает. Там, на ринге, я проиграю. Но здесь, в постели, где смешаны чувства, выигрывать буду я.

Я тянусь к нему, беру лицо ладонями, позволяю себе секунду на его несовершенную красоту. Провожу губами по шраму, дышу на кожу.

— Как бы я тебя ни хотела, секса не будет, — спокойно говорю. — Ты не уважал меня. Не чтил, как свою богиню, — как сам говоришь. Так что проси прощение. Будешь стоять на коленях, со стояком, что рвёт тебе штаны, и кончать у нас буду только одна — я.

— Хав…

Я затыкаю его рот своим. Прикусываю нижнюю губу, тяну — и ставлю быстрый поцелуй.

— Старайся. И молись на меня как следует.

Отстраняюсь лишь для того, чтобы опустить ладонь ему на затылок и направить вниз — пока он не оказывается между моими бёдрами, всё так же раскрытыми. Он не сопротивляется. Наклоняет голову ко мне, глядя снизу вверх — глаза светятся поклонением.

— Как ты хочешь, чтобы я дарил тебе удовольствие, Persefóni mou?

Я спотыкаюсь на прозвище.

Он обхватывает мою голень, поднимает правую ногу и оставляет на ней маленький укус.

— Ртом или пальцами? — продолжает всё тише, будто выдаёт тайну.

Его ладонь скользит выше по ноге, которую он продолжает покрывать поцелуями — как слуга, преклонённый перед госпожой. Я смотрю на него, на эту картину поклонения — и шепчу:

— И тем, и тем.

Он замирает на миг, потом улыбается коже и поднимается всё выше, изматывающим танцем. Берёт меня за щиколотки и резким движением тянет ближе — так, чтобы иметь ко мне доступ любым способом.

Я стараюсь не отрывать взгляд — это наш немой поединок, и я не собираюсь уступать. Даже когда чувствую, как его ладонь полностью принимает меня, быстро, ловко смачивая каждый миллиметр.

— Как ты двигалась вчера ночью — сверху, на Гермесе? — шипит он, и в каждой букве — ревность. — Покажи, как ты двигалась на моём брате, в этом крошечном платьице. Двигайся о мою руку так же. Я знаю, что на самом деле ты хотела меня, Хейвен. Знаю.

Я клялась не подчиняться — и всё же делаю именно то, чего он просит. Более того — делаю лучше. Потому что то, как я играла с Гермесом вчера, ничто рядом с этим мгновением. Я скольжу о его ладонь, прижимаясь сильнее, сильнее, насколько возможно.

Он оказывается на мне за секунду. Меньше, чем взмах ресниц. Его рот прижимается к моему — жадным, сбивчивым поцелуем. Жадность толкает его на рваные движения, язык гонится за моим, как пьяный. Мне приходится схватить его за затылок, чтобы направить, чтобы хоть немного успокоить. Но эта лихорадка не стихает — наоборот, растёт с каждой секундой. И чем сильнее он показывает, как хочет меня, тем меньше я сама себя держу в руках.

Мои пальцы скользят к резинке его штанов; я провожу по ней рукой — просто чтобы помучить.

— Это чтобы ты помнил: тебе ничего не достанется, — шепчу.

И, пока я снова толкаюсь навстречу его ладони, Хайдес вводит в меня первый палец. Я громко стону — он спешит задушить мой звук своим ртом.

— Ты уверена? — шепчет губами в губы. — Думаешь, даря тебе всё это, я сам ничего не чувствую?

Отвечать нет сил. Он добавляет второй палец — и в следующее мгновение его голова уже между моих бёдер, язык — на мне. Он пожирает меня, как голодающий.

— Назови меня… ещё… — выдыхаю. — Назови меня…

— Persefóni mou, — шепчет он, даже не дожидаясь, пока я закончу просьбу.

Кожа покрывается мурашками — на руках, на ногах. Холодок пробегает по позвоночнику и цепляется у основания шеи. Я запрокидываю голову в подушку; как бы ни нравилась мне картинка Хайдеса внизу, сил смотреть уже нет.

Закрываю глаза и шепчу его имя — как напев, как молитву. И пусть Хайдес считает себя ближе к демону, я знаю, кому молюсь. Ангелу. Падшему ангелу, которого мне хочется вернуть со мной в рай.

Потому что это и есть слава: кончик его языка, что снова и снова меня окрещает влагой; длинные пальцы, входящие и выходящие; его гортанное рычание, которое он не в силах сдержать и которое сплетается с моими всхлипами; моя левая рука, вцепившаяся в его волосы, и правая, ищущая его свободную ладонь. Мы находим друг друга сразу. Я переплетаю пальцы с пальцами Хайдеса ровно в тот миг, когда оргазм начинает расти внутри. Двигаюсь навстречу ему, ноги дрожат, сердце грозит вырваться из груди — пока не достигаю пика.

Хайдес улавливает ту самую секунду, когда я кончаю. Но остаётся на коленях между моих бёдер и сильнее сжимает мою руку. Лишь через несколько долгих мгновений поднимает лицо. Я уже собираюсь что-то сказать — он останавливает меня: подносит мою руку к губам и целует тыльную сторону.

— Я знаю, ты думаешь, что тебе место в Аиде, — говорю я слабым голосом, всё ещё пропитанным тем наслаждением, которое он мне только что подарил. — Но для меня ты достоин Рая. Ты не демон. Ты падший ангел. Ангел, Хайдес. Падший из благодати — но это не значит, что ее нельзя искупить.

Он смотрит на меня долго, очень долго. Каждая секунда тянется вечностью, и я бы согласилась остаться так навсегда. Но в его взгляде есть что-то, чего я не понимаю, — и что он изо всех сил пытается от меня спрятать.

— Пора, — глухо говорит он.

Я с трудом сглатываю, только теперь по-настоящему осознавая, что нам предстоит. Часть меня боится и хочет бежать. Вместо этого я натягиваю на себя уверенность и иду в ванную. Чтобы выиграть ещё минуту, принимаю душ. Всего несколько минут — и горячая вода отпускает тугой узел в спине.

Когда возвращаюсь, Хайдес ждёт, стоя. Снова усаживает меня на кровать — но уже совсем с другими намерениями. В конце концов делает то, ради чего остался: одевает меня. Натягивает бельё — движениями, в которых нет ничего, кроме заботы прикрыть. Через несколько минут на мне лосины и верх для боя. Как будто это самое естественное на свете.

Он замирает напротив — я всё ещё сижу, ошеломлённая прошедшим получасом. Хайдес наклоняется, кадык ходит:

— Увидимся на ринге. — Его лицо перекашивает гримаса, шрам стягивается. — Пожалуйста, Хейвен, бей посильнее.

***

Звук моих подошв по полированному полу виллы начинает действовать на нервы. Не знаю, то же ли чувствуют Гермес и Афродита. В любом случае, молчат и идут рядом. Напряжение такое, что даже Гермес ещё не успел выдать ни одной своей обычной глупости.

— В этих лосинах у тебя попа — огонь, Хейвен, — бурчит он вполголоса.

— Герм, — одёргивает Афродита.

Я прячу улыбку. Толстовку надевать не стала — в последний момент узнала, что поединок будет не на улице, а в помещении. И была не права: день оказался лишь напускным — за час небо затянуло тяжёлыми серыми тучами, и ветер хлещет кроны.

— Долго ещё? — спрашиваю. — И вообще, насколько у вас, чёрт побери, огромный дом?

В этом крыле я ещё не бывала. Точно знаю, что уже проходила одним из коридоров на противоположной стороне — к бальному залу. Но и здесь всё то же: греческие колонны, росписи потолка, бело-чёрно-золотая гамма. Странно думать, что за распахнутыми створками, виднеющимися впереди, — обычная комнатка с боксёрским рингом.

Гермес похлопывает меня по плечу:

— Перешагнём порог — и мы на месте. Готова? — Прищуривается и принюхивается. — Тебя случайно не лизали…

— Гермес! — рявкает Афродита, как мать. Он тут же притихает, но успевает бросить на меня бесстыжий взгляд, полный жалобы на испорченный весёлый момент. Ему, может, и да.

Как бы я ни старалась не думать об этом, теперь, когда мы так близко, это уже невозможно. За стеной — публика. Гул голосов такой сильный, что я слышала его и раньше, но делала вид, что не слышу, лишь бы не сорваться и не сбежать.

Мне надо повторять лишь одно: тринадцать миллионов долларов. Тринадцать миллионов, которые изменят жизнь моего отца и нашей семьи. Жизнь дала шанс мне — значит, я не имею права отступить. Верно? Я должна. Должна отцу и Ньюту.

У створок стоят двое в костюмах — охрана. Они обмениваются кивком с Лайвли и пропускают нас. Двери распахиваются внутрь — и передо мной открывается зрелище, одинаково чудовищное и завораживающее.

Это не просто ринг. И не просто зал для бокса. Это очередной фирменный штрих семьи Лайвли: сделать сногсшибательным даже банальнейшее.

Зал шестигранный — понимаю это по потолку. Потолку из прозрачного стекла, под серым взбушевавшимся небом. Посередине — ослепительно белый ринг. По краям — столы. Накрытые перламутровыми скатертями, сервированные изящной посудой и винными бокалами. Мужчины и женщины разных возрастов, в вечерних костюмах и платьях, сидят и едят блюда будто со свадебного банкета.