Если бы не он сам решил оттолкнуть меня, я бы, наверное, рассмеялась.

— Это ты выбрал прекратить мои тренировки и оставить меня Аполлону, так что не смей ревнов…

В Хайдесе что-то срывается. Он швыряет книгу на пол и резко поворачивается ко мне; его ладонь сжимает мой подбородок и тянет ближе. В глазах — пламя злости, дыхание рваное.

— Это был не мой выбор. Мне посоветовали. Чтобы облегчить эту чертовски трудную задачу — держаться от тебя подальше, — выдыхает он мне прямо в губы. — Каждое утро я просыпаюсь на десять минут раньше Аполлона и слушаю каждый его шаг, пока он собирается к тебе. И каждое утро борюсь с желанием пойти следом и хотя бы в углу стоять, пока он тебя тренирует.

Я онемела. Сердце колотится так, что, наверное, выгляжу полной идиоткой.

Хайдес подаётся ещё ближе, кончик его носа касается моего.

— Ты даже не представляешь, как я ненавижу мысль, что завтра утром сяду на самолёт и оставлю тебя с Аполлоном.

— Так не делай этого, — вырывается у меня. Глупая просьба.

Он смотрит пару секунд — и этого хватает, чтобы снова возвести стену равнодушия. Подбирает книгу, находит место и делает вид, что снова читает.

— Иди спать, Хейвен. В ближайшие дни будет тяжело.

— Закрой книгу, — приказываю монотонно. — Давай сыграем во что-нибудь.

Моя внезапная идея заставляет его вскинуть взгляд. Но врасплох я его не застала.

— Что?

Я вырываю у него книгу и запускаю по полу сцены, дальше, чтобы он не дотянулся, не вставая. Ещё до того как он успевает возразить, я оседаю на него, усаживаясь на живот — чтобы избежать слишком интимного контакта. Но толку мало: его глаза чуть не вываливаются из орбит.

— Что ты творишь?

Складываю руки на груди.

— Лайвли никогда не отказываются от игры. Давай играть. Забудь про эту чёртову книгу и сыграй со мной, Хайдес. Один последний раз — до Греции, до того, как нам придётся расстаться и делать вид, будто ничего между нами не было. — Голос предательски дрожит. Я проклинаю себя… но именно этого результата и добивалась.

Хайдес приподнимается, сокращая расстояние, между нами.

— Хочешь секрет, Хейвен?

Я сглатываю.

— Да.

— Наклонись. Секреты шепчут на ухо.

Мне не нужно повторять дважды. Я подаюсь вперёд, подставляя ему правое ухо.

Его губы едва касаются мочки. Сначала я думаю, что это случайность. Но он задерживается дольше, чем следовало бы, выдавая себя. Потом смещается.

— Я перестал читать книгу в тот миг, как только ты открыла дверь театра.

Я пытаюсь отстраниться, но он кладёт ладонь мне на бок, и понимаю, что не закончил.

— Вот что ты со мной делаешь. Стоит мне узнать, что ты в комнате, — всё остальное перестаёт существовать. Вот почему мне нужно, чтобы ты меня ненавидела, чтобы я мог оттолкнуть тебя, чтобы держать тебя на расстоянии.

Его голос сладок, как мёд. Ложка тягучего сахара, растекающаяся по нёбу. Но глаза жадные. А пальцы всё сильнее вдавливаются в мою кожу под чёрным свитером.

— Не делай этого сегодня ночью, — шепчу. — Только сейчас, только здесь — оставь всё за дверью. И впусти только меня.

Он вздыхает и горько усмехается.

— Проблема в том, что ты уже во мне, Хейвен. Как проклятый вирус, от которого не существует лекарства. Если впущу тебя ещё глубже, я не выживу. Ты понимаешь?

Он хочет убрать руку, но я успеваю перехватить её и прижимаю к себе, накрывая своей ладонью. Хайдес смотрит на наши руки с мучением в глазах.

— Давай играть, — повторяю. — Никаких чувств. Только физика. Первый, кто хоть что-то почувствует, останавливает игру и проигрывает.

Он колеблется. Но Перси ошибался — я не похожа на него. Я похожа на Хайдеса. В его глазах — я сама. Я вижу в нём себя: как он чувствует, как горит, без границ.

— Без правил? — наконец спрашивает. — Кроме запрета на чувства?

Я скольжу ниже, прижимая пах к его уже напряженному стояку.

— Любовь не допускается. Только удовольствие.

— Я не люблю тебя, — отвечает он.

Я усмехаюсь и начинаю двигаться чуть сильнее, ища трение.

— Добавь эту фразу в список твоих самых тупых реплик, Хайдес.

Его челюсть напрягается. Моя насмешка ему явно не по душе. Одним движением он стаскивает с меня свитер, оставляя меня перед собой в одном лифчике. Я усмехаюсь — но это поражение. Контроль ушёл из моих рук.

Хайдес засовывает ладони в мои джинсы, цепляется за края трусиков и дёргает их вверх, заставляя хлопнуть о кожу. В этой позиции он не может их снять — и рычит от досады:

— Хейвен, я хочу видеть тебя без этих чёртовых штанов. Чем быстрее — тем лучше. Иначе раздеру их, как-то платье на балу.

Он пытается перевернуть нас, но я вбиваю ладони ему в грудь и резко прижимаю к полу. Его лицо искажено недоумением, рот приоткрыт, но слов нет. Я выпускаю всю злость, копившуюся неделями.

— Так что? Ты хочешь прижать меня к двери — как тогда Лиззи?

Мелькает вспышка осознания. Он отворачивает голову, но я возвращаю её обратно, заставляя смотреть прямо мне в глаза.

— Хейвен…

— Ты мог продолжать калечить меня словами, — шепчу. — И я бы это вынесла, клянусь. Я бы лучше каждый день выходила с тобой на ринг, чем слышать, что ты был с другой. В паре шагов от меня. Ты мог выбрать миллионы способов разбить мне сердце, и ты выбрал все. Все до единого, Хайдес, чёрт возьми. — Я бью его кулаком в грудь, но он даже не моргает. — Ты меня…

Две руки сжали мои запястья. — Я не занимался с Лиззи сексом в ту ночь.

Слеза уже катится по моей левой щеке. — Что?

Ему, похоже, даётся невероятно тяжело это признать. — Мы изображали. Мы должны были.

У меня нет слов. Облегчение — хотя я и не должна радоваться, ведь это ничего не меняет в нашей жалкой ситуации. И злюсь. До чертиков. Каждый следующий день я слышала в голове те чертовы звуки из той ванной.

Я не замечаю, что Хайдес сел — всё ещё держа меня на руках, — пока серый цвет его глаз не заполнил моё поле зрения. Он освобождает мои запястья и переплетает пальцы с моими в такой нежной хватке, что ещё одна слеза вырывается из-под контроля.

Хайдес наклоняется ко мне и ловит её кончиком языка. Я смотрю, как он её пробует, а затем снова прижимает губы к моей коже, чтобы поцеловать влажную дорожку, что она оставила. Он просовывает руку в мои волосы, у основания шеи, и запрокидывает голову назад, чтобы поцеловать каждый сантиметр моего лица. Его мягкие, но потрескавшиеся губы везде — останавливаются там, где никто раньше не задерживался.

— Хайдес…

— Мне жаль, — прерывает он меня дрожащим голосом. Он остановился и закрыл глаза. — Ты такая упрямая, что никакое моё говно-поведение тебя от меня не отвадило. И я умирал по чуть-чуть каждый день, Хейвен. Могу поклясться, что ты — единственная женщина, которую я хочу целовать и трогать. Всё остальное меня не интересует. Ни капли.

Я касаюсь его подбородка губами, но он понимает, что я хочу поцеловать его, и чуть отстраняется.

— Хайдес, я…

— Не говори этого, — восклицает он, пугая меня. — Не говори, прошу тебя, Хейвен. Ты была бы первым человеком, и тем, с кем мне нельзя быть. Не делай этого. Это слишком больно.

У меня сердце в клочьях. Может быть, представить его с другой, в ванной, легче, чем слышать то, что он говорит сейчас. Он ждал, чтобы его полюбили всю свою жизнь, и сейчас умоляет меня не сказать ему, что, наконец, кто-то есть — кто любит его. Он пытался ранить меня всеми возможными способами. Он даже прикинулся с другой, чтобы держать меня подальше. Наверное, я недооценила его родителей. Наверное, я недооценила, на что способны Кронос и Рея Лайвли. Может быть, не Хайдес не прав потому, что не готов бороться — может, это я ошибаюсь, что не поняла: это война, заранее проигранная.

Лёгкое прикосновение к лицу заставляет меня резко открыть глаза. Хайдес смотрит на меня со слезящимися глазами, и всё же губы его изогнуты в такой сладкой, печальной улыбке. — Будет лучше, — обещает он.

Я качаю головой, хотя знаю, что он прав. Стараюсь собраться и нацепить на лицо отрешённое выражение. — Ну, игру всё равно можем сыграть.

Но Хайдес прикусывает губу, улыбается и подбирает свитер, что он снял с меня. Не проронив ни слова, надевает его обратно, и я поддаюсь, потому что не понимаю, чего он пытается достичь. Он тратит пару мгновений, расправляя складки, убеждаясь, что вещь сидит как надо. — Мы не можем сыграть в ту игру, Хейвен.

— Почему нет? Никаких чувств. Просто…

— Я проиграл ещё до того, как ты предложила играть, — бормочет он. — Я проиграл в тот миг, когда посмотрел тебе в глаза.

Мы оба слабы, измотанные той холодной войной, что мы друг с другом вели. И я знаю, что совсем немного нужно, чтобы мы поцеловались. Ещё меньше — чтобы снять оставшуюся одежду и провести последнюю совместную ночь. Но моё сердце кричит, чтобы я не делала этого: оно не выдержит. И я слушаю его. Впервые за долгое время я подчиняюсь и вскакиваю, ноги подкашиваются. Хайдес ничего не делает, чтобы удержать меня. Даже когда я неловко спускаюсь со сцены, словно пьяная. Он не пытается последовать за мной.

Но когда моя рука ложится на дверную ручку, он произносит моё имя как последнюю ласку: — Хейвен.

— Да?

Я смотрю прямо перед собой, и его голос произносит: — Ki egó se agapó, Persefóni mou. — «Я тоже люблю тебя, моя Персефона».

Глава 37

В моей голове

Из четырёх греческих слов, обозначающих «любовь», Эрос — это плотская любовь, желание с перемешанными чувствами. Эрос — та любовь, что может дарить абсолютное счастье и абсолютное отчаяние, славу и трагедию.

Хайдес

Я всегда ненавидел философию и философов в целом. Чёрт возьми, какое мне до них дело — что они думают о жизни и как видят мир? Я всех их презирал, от первого до последнего.

Но в чём-то Артур Шопенгауэр почти был прав: он утверждал, что человеческая жизнь — как маятник, качающийся между болью и скукой, с мимолётными иллюзорными интервалами удовольствия и радости.

Я бы лишь немного подправил формулировку. Человеческая жизнь — это маятник, качающийся от одного занудства к другому занудству. По крайней мере моя — именно такая.

Я тихо вздыхаю и делаю большую ошибку: на секунду-другую опускаю веки. Как всегда теперь уже, в моей голове возникает знакомое лицо. Два разноцветных глаза, обрамлённые каштановыми ресницами, и губы цвета персика. Вокруг летают медно-рыжие пряди — те рыжеватые нити, которые как лучи солнца.

В моей голове она всегда есть. Когда в реальности её нет рядом, мне достаточно закрыть глаза.

В моей голове Хейвен всё ещё моя. В моей голове Хейвен улыбается мне, ласкает шрам и говорит, что любит. В моей голове я не трус, и я ей это говорю.

Но, когда я открываю глаза, на меня смотрит другое лицо. По инерции я проворчу, раздражённый. Подношу стакан с виски ко рту и делаю щедрый глоток. — Чего тебе надо, Минта? — спрашиваю я.

Она опирается о барную стойку и внимательно меня рассматривает. Даже не пытается скрыть, что я ей нравлюсь. На ней рабочая одежда: флюоресцентный зелёный топ и джинсовые шорты. Волосы длиннее, чем в последний раз — взъерошены и ниспадают по груди, открывая отличный вид на её грудь, сжатую в крошечном куске ткани.

— Ты выглядишь грустным, — говорит она. — Всё в порядке?

Невозможно, чтобы она знала что-то про меня и Хейвен, но, видимо, ей непонятно, почему я сижу тут пьяный и один, как неудачник. — Да, многое не в порядке. Одна из причин — ты, что ко мне пристаешь. Убирайся.

Минта не обижается. Я пытался мягко от неё отказаться, но она упорная — почти навязчивая. Вежливость на неё не действует. Грубость через некоторое время ставит её на место. До следующего раза.

— Я могу попытаться поднять тебе настроение, как насчёт этого? — шепчет она, распускаясь, подходит ближе. Кладёт руку мне на бедро и начинает подниматься к паху штанов. — Я могу сделать тебя счастливым.

Я выдыхаю, собирая все остатки терпения, чтобы не орать на неё. — Минта, лучше я трахну рулон туалетной бумаги. Возвращайся работать и не позорься.

Она отдергивает руку, обиженно, но в её взгляде всё ещё горит решимость. — Но я…

— Минта, — врывается другой голос. — Возвращайся на сцену.

Харон встал рядом со мной в своём обычном элегантном костюме, в солнцезащитных очках, которые он носит хоть ночью, хоть днём, и с гарнитурой в ухе. Перед его двухметровой фигурой и властным тоном Минта не смеет спорить.

Как Харон переправлял души в царство мёртвых, так этот распоряжается теми, кто попадает в мой игровой зал с подсобкой — The Underworld. Пародия была слишком хороша, чтобы мои родители-Титаны не воспользоваться ею, и мне всё равно, какие сценические имена они дают работникам.

Харон — человек под сорок, шире, чем двухстворчатый шкаф, с бритой головой и способностью напугать даже Иисуса Христа.

— Сегодня вечером участвуешь в играх? — спрашивает он, хлопнув меня по плечу. Обычно, когда он заходил сюда, заведение уже битком, и никому не разрешалось входить.

— Не знаю, — говорю я, рассеянно. Скоро должны приехать Хейвен и Аполлон. Часть меня хочет поехать за ней в аэропорт под каким-нибудь предлогом, лишь бы увидеть как можно скорее. Другая часть говорит держать её в стороне и делать вид, что она для меня не существует. Потому что в притворной ненависти я потерпел полный провал.

Харон поворачивается к бармену. — Эй, Цербер, как дела сегодня ночью?

Цербер, бармен The Underworld, — афроамериканец немного моложе, невысокого роста и с мешком слов в кармане. Идеальный человек за стойкой: он мог бы поговорить даже с комнатным цветком.

Он бросает на Харона взгляд, в котором уже читается желание подразнить. У них с Хароном странные отношения с первого же знакомства: они делают вид, что терпеть друг друга не могут, а на деле обожают. — Чего ты там суёшь свой нос, Морковка? — отвечает Цербер.

Харон стукает кулаком по стойке, заставляя её дрожать. — Я тысячу раз просил тебя не так меня называть.