— Хейвен? — шепчет Хайдес.

Я не хочу поднимать глаза. Хочу полежать лбом у него на груди ещё секунду. Стоит оторваться — он снова натянет маску равнодушия и злости.

— Ты в порядке? — его голос ласкает, как прикосновение.

— Да, — нахожу силы сказать. Чуть отстраняюсь, чтобы увидеть его лицо. — Спасибо.

Он хочет улыбнуться, я уверена, но выпрямляется, и лицо снова каменеет.

Гермес и остальные оказываются рядом в ту же секунду. Гермес первый сгребает меня в объятия и прижимает — это наши первые объятия.

— Боже, Хейвен, у меня сердце остановилось!

Стиснутая в его удушающих объятиях, я нахожу взглядом Аполлона. Он бледный, до ужаса, и гладит меня по волосам.

К нам подступает и Афина. Её обычная «сучья» маска отложена, огромные глаза внимательно меня изучают.

— Со мной всё нормально, — повторяю. — У меня закружилась голова, и я не понимала, куда ставить ноги. Всё вокруг двоилось. — С трудом сглатываю. Если раньше я просто не любила высоту, то теперь, кажется, у меня официальный диагноз — фобия.

Кто-то что-то мне говорит. Гермес продолжает держать меня, покачивая, словно убаюкивает младенца.

А я ищу глазами Хайдеса. Потому что его с нами нет. Он уходит. Я вижу его за хрупкой фигурой Афродиты. Он уже на полпути между нами и дверью аварийного выхода. Я зову его, не успев подумать. И все замолкают.

Кладу ладонь на предплечье Гермеса, которое обхватывает мне грудь, — чтобы отвлечься, чтобы было за что уцепиться.

— Ты мне помог. Тебе не всё равно.

Хайдес замирает, стоя к нам спиной.

— Я помог, потому что иначе меня обвинили бы в убийстве, — поправляет. — Мне не плевать на…

— Ещё как не плевать! — перебиваю. Гермес сжимает хватку, возможно, чтобы не дать мне рвануть к брату. Не знаю, почему никто из них не вмешивается и не помогает. Будто нас сознательно не хотят видеть вместе. — И можешь дальше врать, но я не сдамся, Хайдес.

— Тебе будет лучше без меня.

Я скрежещу зубами на эту банальную и тупую фразу.

— Мне было бы лучше, если бы я с тобой не познакомилась, — переворачиваю его слова. — Потому что я бы никогда не узнала, чего лишаюсь. Мне не станет лучше, Хайдес. — Такие признания тяжело давать вслух, да ещё при его семье. Не хватает только Кроноса и Реи по видеосвязи.

— Хочешь, докажу, что не вру? Что мне правда неинтересно? Хочешь настоящее доказательство, без этих опасных сценок на крышах?

Он резко разворачивается. И я замечаю, что смотрит не на меня. У них с Афродитой идёт беззвучный разговор на уровне братьев и сестёр. Она начинает мотать головой:

— Хайдес…

Но, похоже, он уже всё решил.

— В эту пятницу ты участвуешь в играх Афродиты. И всё поймёшь.

Я ведь никогда не бывала на её вечерах, кстати. Понятия не имею, что это за игры. Но Афродита — самая мягкая из них. Та, что дарит тёплые улыбки и гладит братьев по голове. Что может быть хуже Афины и Хайдеса, которые бьют людей? Или Гермеса, который пьяным ходит по карнизу?

— Прости, — шепчет Афродита мне.

— Прости? — эхом переспрашиваю, не понимая.

— Мои игры не опасны, как у Гермеса, и не требуют физической подготовки, как у Хайдеса и Афины, — объясняет она. — Но они самые жестокие. И ты выйдешь разбитой, Хейвен.

Глава 33

Зелье эроса

Бессмертная Афродита, владычица пёстрого трона, дочь Зевса, ткачиха обманов, я умоляю тебя: не низвергай в тревоги и муки, о великая богиня, мою душу […] Явись ко мне и теперь, освободи меня от терзаний, и всё, о чём жаждет моё сердце, пусть сбудется по твоей воле, и ты сама стань моей союзницей.

Гимн Афродите — Сапфо

Первое, что привлекает моё внимание, когда я выхожу из комнаты в шесть утра, — это что-то красное, лежащее на полу перед дверью. Наклоняюсь и поднимаю в руки красную розу. Подношу её к лицу и вдыхаю аромат, закрыв глаза на пару мгновений. Потом провожу пальцами по стеблю и с удивлением замечаю, что на нём нет ни единой шипа. Будто тот, кто оставил этот цветок, специально постарался срезать их все.

Улыбка обрывается на полпути — я вижу бумажку, прикреплённую к стеблю. Цветок падает из рук, словно вдруг обжёг. За последний месяц я усвоила: если мне подсовывают записку, добра в этом нет. А теперь к этому добавились ещё и цветы. Это тревожно до тошноты.

— Хейвен?

Я вздрагиваю и оборачиваюсь. Надежда умирает последней: хотя я прекрасно понимаю, что это не голос Хайдеса, всё равно жду увидеть его. Но это Аполлон. Волосы распущены, на нём тренировочная форма.

— Ты сегодня меня тренируешь? — Глупый вопрос, знаю. После всего, что произошло вчера с Хайдесом, я не могла рассчитывать увидеть его здесь. И всё же разочарование душит меня.

Аполлон опускает взгляд.

— Я буду тренировать тебя до самого боя.

— Ах вот как.

Наши глаза встречаются — редкий случай, когда Аполлон способен выдержать прямой контакт.

— Я знаю, это не то, что ты хотела, но…

Я сглатываю и иду к нему, натянуто улыбаясь. Размахиваю руками — жесты слишком нервные, хотя должны показывать лёгкость.

— Ты хороший тренер, — перебиваю его. — Мне нравится заниматься с тобой. И быть рядом с тобой.

Его брови взлетают вверх в искреннем изумлении, словно я только что призналась, что мечтаю лизать ему пальцы на ногах. Он хватает ртом воздух, подыскивая слова.

— Ну… спасибо, мне приятно, — заикается он.

Мы замираем друг напротив друга, не зная, что добавить. Я узнаю в нём того Аполлона, каким он был на Зимнем балу у его семьи. Того, кто признался, что ревнует к людям, способным смотреть мне в глаза и не желать меня. Менее застенчивого, более дерзкого Аполлона.

— Идём? — возвращает он меня к реальности.

Я киваю, и мы направляемся к спортзалам Йеля. В здании тишина, и мы не спешим нарушать её пустыми разговорами. Нам и правда нечего сказать друг другу. По крайней мере мне. Я бы с удовольствием вслух перечислила ему все оскорбительные прозвища, которыми наградила бы его брата Хайдеса. Но удерживаюсь. Я взрослая девочка, учусь справляться со своим упрямством и злобой.

Последняя искорка надежды тухнет, как пламя на дне Атлантического океана, когда я переступаю порог и вижу: Хайдеса здесь нет. Он меня теперь настолько ненавидит, что не может даже тренироваться в одной комнате, где я жалко машу кулаками по мешку?

Я роняю сумку на пол и молча начинаю бинтовать руки. Каждое движение выходит резким, пропитанным злостью, неуклюжим. Я чувствую взгляд Аполлона: руки на бёдрах, его привычное сосредоточенное выражение. Он всегда выглядит так, будто в уме решает задачу по квантовой физике. Смотрит на людей с вниманием, которому редко что ускользает.

Закончив бинтовать, я чувствую, как его ладони обхватывают мои запястья. Зелёные глаза Аполлона оказываются на одном уровне с моими.

— Хейвен, ты в порядке?

— Да, — шиплю я. Вырвавшись из его рук, тянусь к перчаткам на крюке рядом. Натягиваю их легко, привыкла уже, и становлюсь перед тяжёлым чёрным мешком.

— Хейвен…

— Я сказала: в порядке! — огрызаюсь. Бью раз — так сильно, что даже я понимаю: получилось неплохо на этот раз. — Я отлично себя чувствую. Прекрасно, Аполлон!

Он отходит чуть в сторону и шумно выдыхает.

— Ну… ладно.

Я врезаю по мешку ещё дважды, серия ударов подряд.

— Почему я должна себя плохо чувствовать? Потому что какой-то тупой самец не хочет больше иметь со мной дело? — Ещё удар. Мешок качается, Аполлон его перехватывает. — Мне всё равно.

Я делаю несколько глубоких вдохов. Мне уже жарко. Я смотрю на грубый материал мешка, в боевой стойке, готовая пустить в ход связку ударов — такие я много раз видела у Хайдеса.

И тут снова вижу перед глазами, как он кидает мне ту самую купюру в сто долларов.

Жар ярости обжигает вены. Я бросаюсь вперёд. Удары сыплются один за другим, в бешенстве, будто от них зависит моя жизнь. Мне мало. Я хочу сорвать перчатки и бить голыми руками, как он. Впервые понимаю, зачем Хайдес так делает. Он хочет боли. Боли вместе с яростью. Чтобы боль отвлекала от той самой ярости, что заставляет его бить так сильно.

— Хейвен, — зовёт Аполлон, и в его хриплом голосе слышится тревога.

— Почему я должна страдать только потому, что переспала с парнем, который наутро сунул мне деньги за «оказанные услуги»? — кричу я, задыхаясь.

Мышцы рук горят. Я уже не в силах их поднять. Но и не нужно — Аполлон удерживает мешок и встаёт между ним и мной. Его глаза сверкают чем-то странным.

— Что сделал мой брат? — шепчет он.

Лоб в поту. Я бы сняла худи, но в перчатках молнию не расстегнуть. Я отворачиваюсь, чтобы он не видел, как блестят мои глаза.

— Ничего. Прости, не должна была…

Аполлон кладёт ладонь мне на плечо, разворачивая снова лицом к себе. Он слишком близко. Его фигура возвышается, выражение всё такое же яростное.

— Хейвен…

— Сможешь расстегнуть молнию? Я задыхаюсь от жары.

Он колеблется, но всё же кивает. Длинные пальцы осторожно опускают молнию вниз, до конца. Поток свежего воздуха сразу облегчает дыхание. Но Аполлон считает, что этого мало. Прежде чем я успеваю спросить, он стягивает ткань с моих рук, оголяя грудь и живот, оставляя худи висеть на манжетах перчаток. Кожа у меня вспотела, я чувствую себя отвратительно. Но Аполлон, судя по его глазам, думает совсем иначе. Его взгляд скользит по груди, ритмично вздымающейся в чёрном спортивном топе, задерживается на коже живота, розовой от жара.

— Мне жаль, что мой брат не умеет себя вести, — наконец произносит он.

Я дёргаю плечами.

— Всё нормально.

— Нет, — резко поправляет он. — Даже если бы он устал от тебя, у него не было права поступать так. Есть тысяча способов оттолкнуть человека, и он выбрал худший. Потому что он конченый придурок, который вообще не понимает, как обращаться с людьми.

Я вымученно улыбаюсь. Последнее, чего хочу, — заставлять его ругать брата.

— Аполлон, серьёзно, неважно. Я забуду.

— Нет, — рычит он. Делает шаг ближе, и мне приходится задрать голову. — Ему повезло, что у тебя просто блестят глаза, а не ручьём слёзы. Иначе я бы уже пошёл и заставил его пожалеть о том, что он вообще родился.

У меня нет слов. Я никогда не видела Аполлона таким злым. Да, он защищал меня и раньше, но всегда тихо, мягко, без лишних слов.

— Аполлон… — пытаюсь что-то сказать, но не знаю что.

— Можно я обниму тебя, Хейвен? — вдруг спрашивает он, снова становясь робким и неуверенным, каким он всегда бывает рядом со мной.

Я моргаю, думая, что ослышалась.

— Обнять?

— Ты выглядишь так, будто тебе это нужно.

И он прав. Поцелуи и объятия — вещи разные. И пока я перевариваю его слова, из глаз сбегает слеза и скользит по щеке. Аполлон провожает её взглядом, закусывает нижнюю губу и тянет меня к себе. В мгновение ока я прижата к его груди, источающей фирменный аромат — цветочный с нотами ванили. Его руки обвивают меня за талию, притягивая ближе. Одна ладонь скользит к затылку, пальцы погружаются в мои волосы. Я чувствую, как его лицо зарывается в изгиб моей шеи. Его горячее дыхание касается плеча, так близко к уху, что я слышу каждый крошечный звук, который издаёт его рот.

Громкий хлопок двери заставляет нас вздрогнуть. Я отстраняюсь, но Аполлон не убирает ладонь с моей талии, только оборачивается к входу.

Сердце рвётся из груди. Входит Хайдес, с сумкой на плече. Направляется к другому мешку, на противоположной стороне зала. И даже не смотрит в нашу сторону.

Мы следим за ним молча, оба ждем, что он хотя бы поздоровается. Не может же он проигнорировать даже брата только из-за того, что тот рядом со мной.

И правда, в конце концов он оборачивается. Его глаза молниеносно находят мои — и лишь потом скользят по остальному. Я мечтаю, чтобы это не производило на меня никакого эффекта. Но правда в том, что я готова рухнуть на пол только от того, насколько сильно хочу, чтобы он подошёл и поцеловал меня.

Его кадык дёргается, взгляд падает ниже — на руку Аполлона, лежащую на мне. Хайдес выгибает бровь, и на шраме появляется тень улыбки.

— Хайдес… — начинает Аполлон.

Он сразу же обрывается:

— Хейвен. — От того, как он произносит моё имя, дрожь бежит по позвоночнику и застревает в шее, покрывая кожу мурашками. — Игры Афродиты будут сегодня вечером. Я жду тебя в нашей комнате ровно в девять.

Моя голова моментально очищается от всякой сентиментальности. Я делаю шаг вперёд:

— Сегодня? Но ведь вторник. Разве игры не проводятся по пятницам? — пытаюсь уточнить. В поисках поддержки смотрю на Аполлона, но тот лишь пожимает плечами: для него это тоже новость.

Хайдес и не собирался ничего объяснять. Я это знала ещё до того, как он открыл рот.

— Приведи с собой Ньюта, Лиама, Перси и Джека. Мы хотим, чтобы и они участвовали.

***

— Скажи, это Афина потребовала, чтобы я пришел? — встревает Лиам.

— Лиам, хватит, — одёргивает его Джек.

Я смотрю на дверь комнаты, скрестив руки на груди. Всего лишь дверь. Постучать. Кто-то откроет. Мы готовы участвовать в играх Афродиты. Разве это не то, чего я всегда хотела? С самой первой минуты, как услышала про привычки братьев Лайвли. Я мечтала поиграть с ними — или хотя бы наблюдать. Хотела, чтобы хоть кто-то из них пригласил меня, захотел сыграть со мной.

Но потом я видела Гермеса, шатавшегося пьяным на краю крыши. Афину, бросавшуюся на парня вдвое больше её самой. И Хайдеса — в его кошачьей грации, с разбитыми костяшками, привыкшего бить до крови. А теперь я знаю, что игры Афродиты — хуже всего этого. И это знание не прибавляет смелости.

— Нам стоит уйти, — заявляет Ньют, самый нервный из всех. Он не перестаёт мерить шагами коридор. — Мы ещё можем. Развернёмся и вернёмся в общежитие. Нас никто не заставляет.

Да, не заставляют. Но есть разница — быть приглашённой на игры Афины и на игры Афродиты. Про её вечера почти ничего не известно. Знают только одно: Афродита играет умом. Её игры завораживают и будят в тебе то, о чём ты даже не подозревал. Или чего, может, всегда ждал.