— Только поцеловать хочешь, Хейвен? — шепчет он.

Я с трудом сглатываю.

— Нет.

— А чего ещё, Persefòni mou? Проси — и будет дано, — произносит он почти торжественно.

Я тянусь к вороту его рубашки и начинаю расстёгивать пуговицы. Он замирает под моими пальцами. Челюсть сжимается, и красота его лица сбивает меня с мысли о всём остальном. На лоб падает прядь чёрных волос, отбрасывая тень на глаза. Я заправляю её назад, и в этот момент Хайдес целует тыльную сторону моей ладони. Его губы задерживаются дольше, чем должны, и он не отводит взгляда, пока медленно опускается к моему запястью. Слегка царапает зубами кожу, а потом вновь осыпает поцелуями. Останавливается у локтя и возвращается обратно. Но на этот раз разворачивает мою руку и целует раскрытую ладонь.

Ноги у меня такие ватные, что я готова рухнуть прямо к его ногам. Настолько слабая, что почти готова умолять его снова меня поцеловать — разъедаемая желанием ощущать его губы на каждом сантиметре своего тела.

Когда он отпускает мою руку, я сама перехватываю его ладонь и прикладываю к своей шее.

— Хочу этого, — шепчу непривычно для себя застенчиво. Веду его руку вниз — к ключицам, затем к груди. Он не двигается, позволяя мне решать, что и как он должен трогать. Я направляю его дальше, к животу, потом к джинсам. Разрешаю пальцам коснуться ширинки, и Хайдес закрывает глаза. Срывается с губ тихий стон.

— Хейвен… — умоляюще выдыхает он.

Я переплетаю пальцы с его и подношу его руку к своему лицу. Как и он раньше, целую её. Сразу же вижу, как он дышит ровнее и снова открывает глаза.

— Мне жаль, что мой брат так к тебе относится, — признаюсь. — Хотела бы, чтобы он видел тебя таким, каким вижу тебя я. Настоящим.

— А какой я для тебя?

Я колеблюсь, слишком сосредоточенная на его рубашке. Расстёгиваю последнюю пуговицу. Ткань расходится, открывая мне вид на его гладкий, натренированный торс. Провожу ладонью по линии пресса, и Хайдес вздрагивает.

— Ты самоуверенный и считаешь, что всё знаешь. Упрямый. Говоришь глупости с уверенностью, будто это истина. Совершаешь хорошие поступки и стыдишься их, потому что не знаешь, как себя вести с людьми. Иногда ведёшь себя по-детски и можешь довести человека даже простым «привет».

Хайдес хмурится.

— Не совсем то, что я хотел услышать.

Я выдыхаю и кладу ладони ему на грудь, наслаждаясь теплом его кожи.

— Но ты не плохой человек. Ты не то странное и опасное создание, каким тебя считают. Ты и твои братья устраиваете безумные игры, но никого не заставляете участвовать. Именно поэтому у тебя было полное право врезать мне, когда я согласилась играть с Афиной. Но ты этого не сделал. Лучшее в тебе, Хайдес, в том, что ты уверен — ты хуже, чем есть на самом деле. А на самом деле ты лучше, чем когда-либо поверишь. Ты говоришь, что не знаешь, что такое любовь, но я её вижу — в твоих жестах, взглядах, словах. Любой, кто способен дарить любовь, которой сам никогда не получал, не может быть плохим.

Он молчит, вглядываясь в меня так пристально, словно я только что объяснила задачу по квантовой физике, и он ищет решение. Наконец облизывает губы.

— Ты не представляешь, как сильно мне сейчас хочется тебя поцеловать.

Я улыбаюсь, и он отвечает тем же. Завожу пальцы за пояс его брюк и начинаю пятиться, заставляя его идти за мной. Он молчит, позволяя мне вести, словно просто хочет узнать, что я сделаю дальше. В конце концов, хороший игрок сначала наблюдает, а потом делает ход.

Мы упираемся в кресло. Я снимаю с него рубашку, и она мягко падает на пол.

— Нам стоит прекратить устраивать подобное в общественных местах, — бормочет он, явно не собираясь останавливаться. — У меня есть очень мягкая кровать.

— Знаю. Я же в ней спала, помнишь? — трудно разговаривать, когда передо мной он, без рубашки, словно живой греческий бог.

— Помню. Это была одна из худших ночей в моей жизни.

Я наклоняю голову, удивлённая.

— Потому что ты спал на диване?

— Потому что в моей постели завелась маленькая вредная девчонка, и я не мог лечь рядом, — поправляет он с усмешкой. И, прежде чем я успеваю обидеться, добавляет: — Вредная девчонка с самыми красивыми глазами, какие я когда-либо видел.

Он уже не раз говорил о моих гетерохромных глазах.

— Правда?

— Хейвен, скажи мне, чего ты хочешь. Определись. Скажи это вслух, чётко и уверенно. Я хочу твоего согласия, ясного и громкого, прежде чем сделаю с тобой всё, что у меня на уме, — его голос низок и хрипл, почти звериный.

Внутри меня поднимается жар. Сердце вот-вот выскочит из груди.

— Делай со мной всё, что захочешь. Сейчас.

Ему не нужно повторять дважды. Он подхватывает меня на руки и усаживается в кресло, устроив меня у себя на коленях. Ещё до поцелуя срывает с меня свитер, растрепав волосы. Замирает на секунду, разглядывая их с игривым выражением, но стоит его взгляду скользнуть ниже — и лицо становится серьёзным.

Его руки жадно обхватывают мои бока. Он поднимается ближе, совсем к губам, но целует меня в подбородок.

— Три дня назад ты сказала, что мы должны остановиться. Что изменилось?

Я расстёгиваю его джинсы и, дрожащими руками, скольжу по животу.

— К чёрту моего брата. К чёрту всё, Хайдес.

И магия рушится. Две фразы — и всё.

Он отдёргивается, убирает руки с моей талии и перехватывает мои, возвращая их на место. Я собираюсь спросить, что это значит, но он опережает меня:

— Нет. Мы ничего не будем делать.

— Что?

— Мы не будем заниматься сексом только потому, что ты злишься на брата, Хейвен, — твёрдо произносит он.

Я моргаю несколько раз.

— Но это не причина.

— Только что сама это сказала.

— Это неправда.

Он смотрит мне прямо в глаза, обхватывает ладонями моё лицо. Наши лбы соприкасаются, и он замирает на целую вечность.

— Ты хочешь этого только ради реванша над Ньютом. Чтобы доказать, что можешь делать, что вздумается, особенно то, чего он не одобряет. И я бы мог согласиться, Хейвен. Мог бы поддаться и позволить тебе. Но завтра утром ты пожалела бы. А я бы чувствовал себя ничтожеством. Поэтому — нет. Мой член и на этот раз останется в штанах, увы.

Финал его фразы заставляет меня тихо рассмеяться, хоть я и чувствую себя полной идиоткой. Он прав: отчасти я действительно хочу самоутвердиться перед Ньютом. Но это желание живёт во мне и без всякой злости — желание, что жжёт меня изнутри и заставляет дрожать руки каждый раз, когда я рядом с Хайдесом.

— Прости.

Он гладит моё лицо.

— Всё в порядке.

— Нет, не в порядке. Это несправедливо и по отношению к тебе. Никто не заслуживает быть разменной монетой в глупой ссоре между братом и сестрой, и…

— Если не замолчишь, мне придётся тебя поцеловать, чтобы заткнуть, — перебивает он.

Я опускаю голову, переполняемая стыдом. Кончиком пальца отбиваю на его боку воображаемый ритм.

— Я и правда этого хочу, — повторяю. — Хочу, чтобы ты был во мне, до последнего сантиметра. Хочу чувствовать твою кожу на своей, безо всякой одежды, между нами. Хочу всё то удовольствие, которое ты можешь мне дать, и не собираюсь этого стыдиться. Но я хочу и твоей любви. Хочу ощущать твои толчки, когда ты будешь на грани оргазма, измученный и потерянный, но всё равно найдёшь силы прошептать, что любишь меня. Ты должен сойти с ума по мне — не только физически, но и душой. — Его кадык дёргается. — Я хочу каждую твою часть, — выговариваю медленно.

Я оставляю его без слов. И, наверное, больше нечего добавить. Теперь, когда я всё испортила, могу просто вернуться в комнату и лечь спать, чтобы забыть этот день. Я уже поняла: слишком долго находиться рядом с Хайдесом губительно для нас обоих. Как можно хотеть кого-то так невыносимо сильно?

Я хочу его, но не могу получить на своих условиях. Мы зашли в тупик. Настоящий тупик: ситуация без выхода. Даже в карточных играх так бывает — например, в бридже это ход, когда предполагаешь, что нужная карта у того соперника, который уже сыграл, а не у того, кто ходит следующим.

Я только начинаю подниматься, как его руки возвращают меня обратно.

— Куда собралась? Я ведь не сказал, что не хочу тебя рядом.

Приходится сдерживать глупую улыбку, будто я какая-то дурочка. Изображаю кашель и киваю:

— Ладно.

Подбираю с пола свой свитер и натягиваю его. Когда ткань освобождает мне обзор, вижу: Хайдес смотрит на меня с мрачным видом.

— Надо было швырнуть его подальше, — бурчит он.

Я взъерошиваю ему волосы. Он отстраняется, но с широкой ухмылкой, редкой и оттого особенно дорогой. И если эта улыбка — моя заслуга, я не могу не расправить плечи от гордости, смешанной с чем-то похожим на счастье.

Он кивает куда-то за мою спину:

— Передашь мне рубашку?

Я не двигаюсь. Продолжаю рассматривать каждый сантиметр его обнажённого торса, представляя, каково это — ощущать его прижатым ко мне.

— Нет.

Он закатывает глаза.

— Ну ясно. Двойные стандарты. — Щипает меня за щёку. — Хитрюга.

Мы замолкаем. Минуты тянутся бесконечно, мы просто смотрим друг другу в глаза. Обычно такой долгий зрительный контакт заставил бы меня смутиться. Но с Хайдесом всё иначе: его глаза выдают, как трудно ему удержаться и не поцеловать меня. Напряжение между нами можно резать ножом. И тогда я задаю вопрос, который мучает меня с тех пор, как получила приглашение от его родителей:

— И что это вообще за Зимний бал? И что значит — меня пригласили на Олимп?

Он морщится:

— Олимп — это владения моей семьи. Я мог бы описывать тебе, но ты всё равно не поймёшь. Это нужно увидеть самой. А бал… бал — всего лишь повод устроить вечеринку и продемонстрировать гостям, какие Лайвли богатые и могущественные.

— Ну, в пределах нормы.

Он улыбается:

— В пределах нормы.

Я рассеянно играю пальцами на его животе.

— Полагаю, мне придётся найти себе кавалера для танца?

Его палец упирается мне под подбородок, и я встречаюсь с его серыми глазами, полными ревности.

— Можешь и поискать. Но не факт, что я позволю кому-то, кроме меня, танцевать с тобой, Persefóni mou.

Глава 28

Олимп

Мята была прекрасной нимфой, рождённой из Кокита, подземной реки, впадавшей в Ахеронт, и выросла в царстве мёртвых. Долгое время она была наложницей Аида и наслаждалась его свободной и страстной любовью. Но когда Аид похитил Персефону, чтобы сделать её своей женой и царицей, Мята ощутила себя преданной. Она наполнила подземное царство жалобами и речами о собственной красоте и любовных талантах. Гордыня и ревность нимфы довели Персефону до ярости. В разных версиях мифа её карает по-разному, но в одной из них именно Деметра, ревнивая мать Персефоны, встретив Мяту в разгар её обидных речей, растоптала её. На месте раздавленного тела выросла ароматная трава — мята, бесплодная, но с пряным запахом, и получила имя нимфы.

Престижный частный университет Йель в Коннектикуте находится в девяти часах лёта от Афин. И, как будто этого мало, мешает ещё и разница во времени: в Греции на семь часов больше. Поэтому в пятницу вечером мы вместе с братьями Яблока приезжаем в аэропорт к шести, чтобы успеть на рейс в восемь. В самый раз — прилететь и иметь несколько часов перед знаменитым Зимним Балом, который для меня до сих пор окутан тайной. Я даже спросила у Хайдеса, устраивают ли у них балы на каждое время года, но, судя по его лицу, это была глупейшая из идей.

Сегодня утром пришлось подняться в несусветную рань, чтобы закончить курсовую и собрать сумку для поездки. Братья тоже встали рано, но будто и не почувствовали — свежие, выспавшиеся, ни волоска не выбилось из прически. А я тащусь в спортивных штанах, с косо собранным хвостом, из которого торчат упрямые пряди, и чувствую себя полностью анестезированной. Сон одолевает настолько, что по очереди Гермес, Аполлон и Хайдес дежурят рядом, чтобы я не рухнула лицом вниз посреди аэропорта.

Когда моим «телохранителем» оказывается Хайдес, оставаться бодрой легче. Сегодня его тёмные волосы чуть вьются, глаза спрятаны за чёрными солнцезащитными очками. Несмотря на декабрь, он в светлой джинсовой куртке поверх белой футболки. Выглядит расслабленным, совсем не тем самодовольным парнем, который в Йеле ходит так, будто мир у его ног. Может, он счастлив вернуться домой, в Грецию. А может, я просто слишком устала и придумываю лишнее.

Я ловлю себя на том, что пялюсь на него с открытым ртом, как идиотка. Но он не издевается, а только довольно улыбается. А потом, в обычном стиле, хватает меня за локоть, чтобы я не врезалась в стену или случайного прохожего.

Афина единственная, кто решительно не разговаривает со мной и делает вид, что я воздух. Они с Афродитой сидят подальше, но всё равно в первом классе. Я бы хотела насладиться единственным в жизни перелётом среди роскоши, но стоит опустить зад на кресло — и глаза тут же захлопываются. Я погружаюсь в сон в тот самый момент, когда Хайдес занимает место рядом.

Иногда просыпаюсь. То от громогласных комментариев Гермеса к фильму, то от лёгкой тряски. А один раз меня выдрал из сна жуткий звук: Гермес блевал в пакет. Даже разозлиться не успела — воспользовалась шансом подглядеть, чем занят Хайдес.

Первый раз, проснувшись от смеха Гермеса, я заметила его: развалился на кресле, сильные руки в белой футболке подчёркивали каждую линию, а в руках у него была книга. Он читал. Внимательно скользил взглядом по страницам, проводил пальцами по бумаге, будто боялся её помять.

Мне хотелось спросить, что именно он читает, но возможность смотреть на него украдкой была слишком сладкой. Я просто любовалась им — и снова засыпала.

Последние полчаса полёта я провела, притворяясь спящей, повернувшись к нему лицом. Приоткрыла один глаз, чтобы убедиться, что он всё ещё читает… и поймала его взгляд. Он уже смотрел на меня. Без выражения. Я тут же зажмурилась и сделала глубокий вдох, имитируя спящий ритм. Он тихо усмехнулся, но промолчал. При резкой посадке он выставил руку передо мной, чтобы я не тряхнулась слишком сильно, даже при застёгнутом ремне.