Чёрт.

Аполлон замирает, венчик всё ещё в миске с тестом, теперь уже тёмно-коричневым — он добавил растопленный шоколад.

— А. Спасибо, наверное.

— Пожалуйста. — Я же ничего такого не сказала. Просто комплимент.

Мы замолкаем. Аполлон переливает тесто в форму и отправляет в духовку. Моет руки, вытирает их о фартук.

— Сорок минут — и готово.

Сорок? Сорок минут?! Это слишком много. Особенно — наедине с Аполлоном. С Аполлоном, который и двух секунд зрительного контакта не выдерживает. Пахнет бедой.

— Ладно… — начинаю. — Мне нужно бояться ваших родителей?

По тому, как напрягается его тело, понимаю: это последнее, о чём стоило спрашивать.

— Эм.

— «Эм»?

Он пожимает плечами. Ну спасибо за развёрнутый ответ, Аполлон. Вообще-то моя любознательность тут более чем уместна. Хочу понимать, во что я вляпываюсь.

Вздыхаю:

— Полагаю, да. Надеюсь, тренировки с Хайдесом пригодятся.

Он дёргает головой:

— С Хайдесом?

Я мну паузу. Что я ляпнула?

— Да. Он будет меня тренировать. Я сказала, что идея так себе, но выбора у меня нет. Да и выбора у меня, кажется, вообще нет.

— Мои родители… — он обрывается. Продолжает через миг: — Мои родители прямо потребовали, чтобы тебя подготовили к повтору игры. И Хайдес, и я.

— Ты? Хайдес мне не говорил.

Аполлон склоняет голову, и, хотя волосы собраны, длинные пряди не в силах спрятать улыбку, которой тронулись его губы:

— Тренировать будем оба, Хейвен. Надеясь, что в этот раз всё пройдёт правильно.

Он мгновенно жалеет о сказанном. И слишком поздно делать вид, что я не услышала.

— «В этот раз»? Это как?

— Никак, — отходит на пару шагов, моментально снова становясь холодным и отстранённым, как умеет.

Мысль сама тянется к имени. Вайолетта. Кажется, так звали девушку, о которой рассказывал Лиам. Он называл её «Дафной Аполлона»: они любили друг друга, а потом она исчезла из Йеля. Без слова. Без следа. Одни говорили, что она умерла, другие — что просто бросила учёбу. Но я думаю, правда в другом.

— Кто такая Вайолетта? — спрашиваю почти шёпотом.

Его кадык опускается. Если бы я его не знала, уже бежала бы прочь от этого взгляда.

— Человек, которого я любил. И с которым всё кончилось плохо.

— «Плохо»… в смысле, с ней случилось что-то страшное?

Сердце уходит в пятки, пока жду ответа. И чем дольше он молчит, тем ближе я к нервному срыву.

Он вымученно улыбается:

— Нет, Хейвен. В смысле — она меня бросила.

О. А. Логичный, самый простой вариант.

— Мне жаль. Трудно представить человека, который мог бы бросить такого, как ты.

Напряжение спадает — он расслабляется.

— Спасибо, Хейвен.

— Но почему остальные называют её твоей Дафной?

И снова я всё порчу. Его кулаки сжимаются у бёдер. Он выдыхает огромный пласт воздуха и лишь затем отвечает:

— Вспомни миф. Любовь Аполлона к Дафне была безответной. Она предпочла стать деревом, лишь бы от него уйти.

Я вскидываю брови:

— Только не говори, что…

— Нет, Вайолетта не превратилась в растение.

— Тогда…

— Вайолетта была со мной, да. Но человеком, которого она действительно любила, был не я, — шепчет он. Каждое слово — как капля, тянущаяся мучительно медленно. — Она любила Хайдеса.

Глава 21

17 ноября

Персефона правит царством мёртвых рядом со своим мужем Аидом. Её призывают во время погребений и в похоронных обрядах, необходимых, чтобы душа могла войти в Подземный мир. Ведь душа без погребения обречена вечно скитаться.

Пять утра. Я выхожу из своей комнаты в спортивном костюме, с рюкзаком за спиной. В голове роятся мысли: от «зачем я согласилась?» до «к чёрту Лайвли и все их причуды», заканчивая картинками, что я вчера всю ночь листала в интернете про Афины и Грецию в целом.

Я тихо прикрываю дверь за собой и замираю на пару секунд. Вздыхаю:

— Да пошёл к чёрту Хайдес и вся его семейка психов.

— Доброе утро, лучик солнца, — раздаётся мужской голос справа. Хайдес стоит, облокотившись о стену, руки скрещены на груди. — Смотрю, настроение у тебя сегодня отличное?

Я дёргаюсь назад, рюкзак падает на пол, а рука летит к груди. Глотаю воздух, пытаясь успокоиться.

— Ты с ума сошёл? Я чуть инфаркт не получила!

Он приподнимает бровь.

— По-моему, ты ещё жива.

— Очень смешно. — Ноги всё ещё ватные от неожиданности, но сердце постепенно возвращается к нормальному ритму. — Да пошёл ты, — бурчу.

— Слово дня у тебя сегодня «пошёл ты»? — парирует он.

Хайдес подходит ближе и, не дав мне времени среагировать, поднимает мой рюкзак. Я тянусь за ним, но он отстраняется и кивает в сторону двери:

— Пошли.

Я теряюсь. С каких пор он таскает мои вещи? И почему мы идём не в спортзал, а в сад?

— Ты сказал, встречаемся у спортзалов.

— Передумал. Сначала пробежка. — Он проходит мимо, наши руки почти касаются.

Я вылетаю вперёд и встаю прямо перед ним, преграждая дорогу.

— Пробежка? Я никогда в жизни не бегала.

Список вещей, которые я ненавижу, короткий: бег, бег на месте, бег на беговой дорожке… и спускаться по лестнице, когда на меня смотрят.

Хайдес скользит по мне взглядом сверху вниз: от хвоста, собранного высоко, через чёрную толстовку и леггинсы, до кроссовок.

— Видно, Хейвен, — заключает он. — Пошли. У меня нет целого дня.

Он уже распахнул дверь. Ледяной воздух раннего утра бьёт в лицо, и по коже бегут мурашки.

— У морской водоросли мышц больше, чем у тебя. Ради всего святого, просто делай, что я говорю.

— А зачем мне бег? Мне нужно учиться бить. Научи меня удару. Это разминка? Я могу размяться по-другому.

Он закатывает глаза. Ладонь ложится мне на поясницу и толкает наружу. Но даже когда я оказываюсь во дворе, он не отстраняется — наоборот, склоняется ближе, нависает сзади. Его подбородок ложится в выемку между шеей и плечом. Он слегка поворачивается — кончик носа щекочет мне щёку.

— Знаешь другой способ разогреться, Хейвен?

Я сглатываю.

— Судя по твоему похабному тону и внезапной близости — секс, да?

Его рука скользит на бок и сжимает меня.

— Тебе самой выбирать, какой вариант лучше.

— Если позовёшь Аполлона, выбираю второй.

Хайдес отскакивает с раздражённым рыком.

— Нет. Ты побежишь, пока я не скажу «стоп». — Он бросает мой рюкзак к ногам. — Забирай.

Я едва не улыбаюсь. Хайдес уже уходит, но я не тороплюсь догонять его. Иду сзади, не отрывая взгляда от его спины.

Трудно представить, как девушка, имея любовь Аполлона, могла предпочесть Хайдеса. Может, если бы сам Аполлон рассказал мне эту историю, я бы поняла. Но я уже смирилась: Лайвли не отвечают на вопросы. Конечно, я всё равно буду их задавать, но удивляться перестала.

— Сегодня мой день рождения, — вдруг напоминаю, и мой голос — единственный звук в тихом дворе, где мы остановились.

Хайдес скучающе кривит губы:

— Знаю. Ты сказала это вчера ночью в библиотеке.

— Но ты не поздравил.

— И что?

— Даю шанс исправиться. Поздравь сейчас.

— Не будет, — отрезает он. — Начинай бег: чередуй с быстрой ходьбой. Потом сделаем растяжку.

Я остаюсь на месте. Его холодность — выше моего понимания.

— То есть помочь мне победить тебя на ринге ты смог, а с «с днём рождения» у тебя затык?

Даже с расстояния его глаза впиваются в мои, будто нас разделяет всего сантиметр.

— Семнадцатое ноября — день, который я ненавижу больше всего. Если бы мог вычеркнуть его из календаря, я бы сделал это.

— Но это же ещё и твой день рождения, — шепчу, надеясь, что он не услышит.

Он слышит. Его тело напрягается.

— Именно поэтому и ненавижу.

— Ну, я-то тебя поздравлю. С днём…

— Нет. Хватит. Не поздравляй меня. Никто никогда не поздравляет меня в этот день. Я это ненавижу. Беги. И заткни уже свою грёбаную пасть.

Я молчу, обдумывая: может, и правда перестать ему отвечать.

— Не обязательно быть таким мудаком, — кричу вслед. — Пошёл к чёрту!

Хайдес идёт крупными шагами ко мне. Его дыхание обжигает кожу, лицо искажает ярость.

— Хейвен, я теряю терпение. Беги и делай, что я сказал, если хочешь иметь хоть призрачный шанс не отхватить от меня через месяц. — Он наклоняется ближе, поднимает руку. Его большой палец касается моей губы, взгляд пылает какой-то неразгаданной эмоцией. — И я был бы благодарен, если бы эти красивые губы ты использовала для чего-нибудь получше, чем чтобы слать меня к чёрту.

Я шлёпаю его по руке, заставляя отпустить. Он лишь ухмыляется и отходит. В ответ я срываюсь в бег.

Бегу умеренно, и через пару секунд дыхание уже сбивается.

— Моя бабка под наркозом бегает быстрее! Давай, двигай задницей, Хейвен, — орёт Хайдес с середины площадки.

Я закатываю глаза.

— Как зовут твою бабку? Медуза? Или у неё нормальное имя?

— Сохрани дыхание. И уши мне не засоряй своим бредом. Быстрее, — рявкает он.

Я ускоряюсь. Лёгкие горят, каждый вдох — как огонь в горле. Но я не жалуюсь. Он приказывает замедлиться, перейти на быстрый шаг. Потом снова ускориться, потом остановиться и тянуть мышцы. Потом опять бег. Похоже, ему это в удовольствие.

Я уже не чувствую холода. Останавливаюсь рядом с Хайдесом. Он готов меня отругать, но слова застревают у него в горле, когда я расстёгиваю молнию и снимаю толстовку. На мне остаётся только спортивный топ. Живот блестит потом. Взгляд Хайдеса несколько раз скользит по моему телу, а потом резко уходит в сторону.

— Ещё два круга — и закончим, — бурчит он.

К моему огромному удивлению, на этот раз он не соврал. Когда я останавливаюсь перед ним после второго круга, Хайдес сверлит меня взглядом, подхватывает с земли мой рюкзак вместе с толстовкой и бросает коротко:

— В спортзал.

Он идёт вперёд, даже не дожидаясь ответа. Я бросаюсь за ним и замечаю, как краем глаза он всё-таки притормаживает, когда понимает, что я не успеваю. Его спина прямая, лицо напряжённое, будто он изо всех сил старается меня не видеть.

Мы идём по коридорам Йеля молча: я занята тем, что жадно пью воду, он — тем, что делает вид, что я для него воздух.

Он заводит меня в тот же зал, где месяц назад я застала его за тем, как он лупил голыми кулаками по боксерскому мешку. Кладёт мои вещи на скамью, сам снимает толстовку, оставаясь в чёрной майке, и подходит к мешку. Бьёт по нему ладонью, и мышцы на руке вздрагивают так красиво, что я залипаю на них на пару секунд.

— Начнём с этого.

— А я надеялась потренироваться на тебе, — кривлюсь я.

Он молчит. Не пойму, то ли я его задела, то ли день у него просто паршивый. Жестом велит подойти. Я послушно двигаюсь. Указывает на скамью.

— Мне сесть? — спрашиваю, не понимая.

— Нет. Перепрыгни её, как барьер, Хейвен.

Ну… странноватое упражнение, но ладно. Чем меньше вопросов я задаю, тем быстрее закончим. Я приседаю, отталкиваюсь и перепрыгиваю скамью. Кеды чуть скользят по поверхности, но я приземляюсь уверенно.

Разворачиваюсь к Хайдесу, гордая как слон, но он смотрит на меня с приоткрытым ртом и нахмуренными бровями. Гнев, что только что исходил от него, испарился.

— Что? — не выдерживаю. — Ты же сам сказал прыгнуть.

Он уже давится смехом.

— Хейвен, я же пошутил. Я хотел, чтобы ты села. Мне надо перемотать тебе руки и надеть перчатки.

Слова застревают у меня в горле.

— Ладно… может, я лучше сяду и больше не буду пытаться выкручиваться, — бормочу, краснея и опуская голову.

Он идёт к углу, берёт перчатки и ещё что-то, возвращается и встаёт надо мной. Несколько секунд смотрит сверху вниз.

— Не верю, что ты реально перепрыгнула скамью… — качает головой.

— Есть шанс, что ты не будешь припоминать мне это до конца жизни? Вместе с моим «эротическим сном»? — вылетают у меня слова.

Улыбка у него хитрая, кусает губу.

— Хейвен, сама знаешь ответ. Иллюзии больно рушатся.

Я вздыхаю. Он опускается на колено передо мной и протягивает ладонь. Я кладу в неё свою, и он начинает обматывать её белым тейпом. Его движения удивительно бережные, совсем не такие, каких ждёшь от парня, который бьёт мешки голыми руками. Красивые руки, изрезанные шрамами и свежими ссадинами на костяшках.

— Почему ты никогда не используешь защиту, а мне обязательно надо? — спрашиваю.

Он отпускает первую руку, берёт вторую и так же аккуратно её бинтует. Я уже думаю, что он промолчит, но вдруг:

— Потому что не хочу, чтобы ты поранилась. А на меня плевать.

Я сглатываю.

— А вот зря тебе плевать, — выдавливаю. Его перепады из «нежного» в «холодного» сводят меня с ума.

И точно — момент мягкости кончился. Он молча натягивает на меня чёрные перчатки, объясняет про вес и защиту, а я киваю, как прилежная ученица, делая вид, что понимаю.

— Теперь открой рот.

Я моргаю.

— Что?

— Рот открой, Хейвен. — В руках у него коробочка, а внутри — штуковина, которую я вижу впервые. — Капа.

Я приоткрываю губы.

— Это у тебя максимум? — приподнимает он бровь.

Я загораюсь как факел. С трудом распахиваю рот пошире, и он таки смеётся. Ставит капу на место и ладонью закрывает мне челюсть.

Отходит к мешку, показывает.

— Бей. Изо всех сил.

Ну ладно. Что может быть сложного? Я замахиваюсь правой и врезаю по мешку. Он даже не шелохнулся.

Мы оба молча смотрим на него, потом встречаемся взглядами.

— Это было самое жалкое зрелище в моей жизни. И напоминаю: я видел, как Лиам читал Афине рифмованные стихи.

Я делаю вид, что не слышу.

— Я вообще никого никогда не била. Даже не знаю, куда девать большой палец — внутрь кулака или наружу.

Он глубоко вздыхает, руки на бёдрах. Потом возвращается и снимает с меня перчатки. На этот раз я молчу — решила довериться.

Он берёт мою правую руку и складывает пальцы в кулак. Двигает большим пальцем, при этом смотрит мне прямо в глаза.