Губы Аполлона норовят растянуться в улыбку. Он удерживается, но глаза смеются. Он встречается взглядом со мной — и, если что-то в нём не изменилось, так это неспособность его удержать.

Гермес на грани нервного срыва. Мерит комнату туда-сюда, каждые пять секунд фыркает и так яростно возится в кудрях, что я боюсь — вырвет к чёрту и останется лысым.

— Мне нужно было помочь Хейвен, — неожиданно для всех произносит Аполлон. — Прости, если я ударил слишком сильно.

— Не слишком, — отзывается Хайдес. Глаза закрыты, затылок прислонён к стене. — Я почти не почувствовал.

— Ага, — язвит Гермес. — Прям настолько «не почувствовал», что тебя унесло назад, как презерватив в торнадо.

Я морщу лоб от этой метафоры. Хайдес на миг улыбается, потом распахивает глаза. И первое, на чём они останавливаются… — это я. Я, уводя взгляд, снова впиваюсь в сцепленные на коленях пальцы. Но серые глаза всё равно на мне — я это кожей чувствую.

— Ты правильно сделал, что вмешался, — бормочет он. — У меня с Хейвен был план. Я должен был «ударить», а она — упасть. В голове я всё просчитал: едва задеть, чтобы выглядело, будто ударил со всей силы. Но я не был уверен, что смогу. — Он делает паузу, тяжело выдыхает. — Аполлон сделал правильно.

Повисает молчание. Гермес упирает руки в бока, опускает голову. Не знаю, какой у него следующий шаг, но, похоже, идея тащить Хайдеса к врачу сдала позиции.

Дверь их комната распахивается — в проёме появляется Ньют. Он шарит глазами, пока не находит меня:

— Хейвен! — выдыхает с облегчением. — Всё в порядке?

Я киваю. За его плечом показывается Лиам — чуть более робко.

— Привет, — кидает он.

Хайдес рычит и стукает затылком о стену:

— Только его тут и не хватало.

Я знаю, что момент неподходящий и надо бы молчать, но из меня вырывается смешок. Хайдес это, конечно, замечает; его взгляд снова ложится на меня, и у меня не хватает сил ответить тем же. Не знаю почему. Может, потому что он пытался меня защитить. Может, потому что я до сих пор в шоке от «поединка» с ним. Или потому, что, лежа на полу, мучаясь от боли, он умудряется бросать в мою сторону насмешливые, вызывающие улыбки.

Гермесу и Аполлону приходится убеждать брата, что им с Лиамом лучше уйти, пока Афина не вернулась и не взбесилась ещё и из-за них. Ньют гладит меня по щеке — с суровым лицом, обещающим длинную лекцию наедине. Потом сдаётся и утаскивает Лиама.

Всё возвращается на круги своя. Я и Аполлон — на диване. Гермес — на ногах. Хайдес — на полу.

Гермес первым срывается с места:

— Пожалуй, я спать, — объявляет. Выглядит так, будто это он дрался на ринге. — Старайтесь не вломить друг другу, вы трое.

Аполлон машет ему. Дверь в его комнату хлопает, и я осознаю, что стало ещё более неловко.

Я упираюсь взглядом в настенные часы и следую за неустанным тиканьем. Мне всё равно, но это единственный способ не встречаться с двумя парами глаз — серых и зелёных.

— Я провожу тебя, — шепчет Аполлон.

Хайдес слышит:

— Я сам.

— Ты не в состоянии, — спокойно парирует Аполлон. — Таблетку — и в постель.

Свободная рука Хайдеса, лежащая на полу, сжимается в кулак:

— Нормально я. Я её провожу. Мне нужно с ней поговорить.

— Поговори сейчас.

Мне кажется, Хайдес вот-вот вскочит и отвесит ответный.

— Мне нужно в частном порядке. А не когда ты торчишь рядом, как болт в заднице.

Я неловко покашливаю, и оба словно вспоминают, что я здесь, в центре их перепалки.

— Аполлон, подожди меня в той комнате, ладно? — предлагаю. — Я поговорю с Хайдесом, а потом ты проводишь меня. Всем будет хорошо.

— Говори за себя: мне совсем не «хорошо», — бурчит Хайдес. Он закрывает глаза и запрокидывает голову, каменея, как статуя.

Аполлон кончиками пальцев касается моего предплечья — так легко, что, если бы я не увидела, не заметила бы. Исчезает в комнате и закрывает дверь.

— Ну? Что ты хотел сказать?

Ответа нет. Хайдес сидит с закрытыми глазами. Через пару секунд он опускает руку со льдом и кладёт её себе на бедро.

— Хайдес?

Он поднимает руку и одними движением указательного зовёт меня ближе.

Я вздыхаю. С ним как с пятилетним — только пятилетний был бы менее инфантильным. Я делаю, как он просит: меня клонит в сон, и я мечтаю лечь и забыть этот день.

Сажусь рядом и внимательно его осматриваю. Кроме щеки, явных повреждений не видно.

— Тебе стоит приложить лёд обратно. Уже лезет синяк.

И правда: на щеке, противоположной шраму, проступает огромная тёмная клякса. Даже представить страшно, как это болит.

— Не хочу, — бормочет он, стараясь не шевелить лицом.

Я выдёргиваю у него пакет — он не возражает. Но стоит мне приложить холод к коже, как две серые радужки упираются в меня.

— Тсс, — опережаю его. — И говори уже, что за срочный разговор.

Он облизывает губы и улыбается, не отводя глаз:

— Значит, тебе приснился порно-сон со мной.

Я закатываю глаза:

— Не об этом ты хотел поговорить, верно? Пожалуйста, Хайдес. — Сжимаю губы в прямую линию, чтобы не рассмеяться над тем, какой он законченный идиот.

Он пожимает плечами:

— Почему нет? Я ещё не успел спросить, что тебе приснилось. Любопытно. Расскажи. Секс? Флирт? Или целомудренный засос?

Я вспыхиваю. Слишком поздно отворачиваться — он и так заметил.

— Ты наполовину побит, а спрашиваешь про мои сны?

Улыбка расползается так широко, что тут же сменяется гримасой и стоном боли. Он быстро собирается:

— Ничего странного не вижу.

— Ради этого ты и спорил с Аполлоном, не пуская его проводить меня?

— Неа. Хотел просто попортить ему кровь.

— Прекрасно.

Мы молчим. Я устраиваюсь боком, чтобы удобнее прижимать пакет со льдом к его лицу. Хайдес сидит в профиль, но косит на меня краем глаза — будто уверен, что я этого не замечаю.

— Я не мог рассказать тебе, в чём состоят игры, Хейвен, — шепчет он. — Не мог, правда. Я мог лишь пытаться не допустить, чтобы ты участвовала. В чём, очевидно, провалился.

Я тяжело сглатываю.

— Мог. Это всего лишь одна из ваших бесконечно нарушаемых правил.

— Нарушать правило во время игры не то же самое, что нарушать правило вне игры.

И что, чёрт возьми, это значит?

— Объясни нормально.

Он поворачивается ко мне. Кладёт ладонь на мою и берёт лёд обратно — мол, справлюсь сам. Я опускаю холодную ладонь на пол, жду его слов.

— Я не могу ничего объяснить. — И в его голосе слышно, как ему хочется.

— Ты жульничал, — шепчу, вдруг ясно понимая.

— Я жульничал ради тебя, — вслух договаривает он то, что я не решилась добавить.

— Зачем?

Мы долго смотрим друг на друга. И я пытаюсь понять: он отчаянно ищет достойную причину и не находит? Может, сделал это, не отдавая себе отчёта. Может, это банальная история «ты — девушка, я — парень». Может, он сошёл с ума — и сейчас врежет мне всё, что не врезал раньше. Я не знаю. Мне нужен чёртов ответ.

Он прикусывает губу и склоняет голову, прядь падает на лоб.

— Понятия не имею. Но надеюсь, что оно того стоило.

Я хмурюсь:

— «Надеешься, что стоило» — это как?

Он пожимает плечами. Вот так — оставляя меня с фразой, в которой есть всё и ничего сразу, и звучит она скорее плохо, чем хорошо. Конечно, стоило. Он отказался меня калечить ни за что.

Смирившись, что он ничего не скажет, я нарушаю тишину первой:

— Можно вопрос?

— Мх.

— Если бы Аполлон не вмешался, ты смог бы сыграть удар по мне?

Он колеблется:

— Нет. Скорее всего, я бы причинил тебе боль.

— Если бы Аполлон не вмешался, ты продолжил бы? Рискнул бы?

— Что, по-твоему, мне оставалось, Хейвен?! — срывается он, хватает меня за руку и стискивает запястье.

Я замираю, моргаю часто-часто — злость подступает. Высвобождаю руку и отползаю по холодному полу.

— То, что сделал твой брат. Два раза.

Он горько усмехается, качая головой:

— То есть спасать тебе задницу за твой же кривой выбор? Так в жизни не работает, Хейвен. Когда ты принимаешь решение, от которого тебя отговаривают все вокруг, и оно оказывается дерьмовым, ты несёшь ответственность.

К несчастью, это правда. И правда то, что игры Афины — это голая, ничем не оправданная жестокость. Хайдес приглашал домогателей и шантажистов. Она — меня. По личным, детским причинам. Я ошиблась, согласившись, но её игры — нечестны.

— Тогда почему Аполлон сделал это, а ты — нет? Он считает иначе?

Это становится последней каплей. Воздух тяжелеет; ярость Хайдеса обрушивается на меня сильнее, чем удар, который он мог нанести.

— Я сделал всё, что мог, чтобы тебе помочь, Хейвен! И тебе всё равно мало. Потому что ты всегда хочешь больше, чем тебе положено. Я тебе ничего не должен, ясно? Ни хрена! То, что я не отказался бы переспать с тобой, не значит, что ты мне нравишься. Так что завязывай. Ты — единственная, кто вышел сухой. Ты — единственная, кого не ждут последствия. В отличие от меня: меня ждёт кое-что куда хуже, чем удар брата. — Он глотает воздух, вывалив на меня всё это за один присест. — Поэтому заткнись и скажи спасибо.

Его слова звенят у меня в голове. Как бы я ни пыталась их вытолкать, они снова и снова протискиваются в мысли, чтобы грызть и добивать.

Я должна бы разозлиться, но меня накрывает унижение и тоска. И — как всегда — любопытство. Моя проклятая любопытность, из-за которой я задаю вопрос, которым стоило бы подавиться:

— О каких последствиях ты говоришь?

Он таращит на меня глаза — наполовину в неверии, что я опять лезу не в своё дело, наполовину с ожидаемой ухмылкой: он знал, что я спрошу.

— Не твоё дело.

Он отворачивается, пряча лицо.

— Если из-за меня у тебя будут проблемы, это моё дело. Прости. Лучше бы ты меня ударил, честно.

Это заставляет его снова посмотреть на меня. Он изучает меня так, будто хочет поверить — и не может.

— Иди спать, Хейвен.

Потом резко встаёт и, метнув пакет со льдом в сторону импровизированной кухоньки, попадает в стену. Я остаюсь сидеть на полу, сердце колотится.

Передо мной появляется ладонь, раскрытая вверх. Хайдес. Я хватаюсь, позволяя ему поднять меня — вот мы уже стоим, лицом к лицу.

— Мне жаль, — шепчу. Сколько ни повторяй — мало.

— Правильно, — отвечает он.

Наши руки всё ещё сцеплены. Я жду, что он это осознает и отпустит — но момент не приходит. А может, как и я, он прекрасно осознаёт и не хочет отпускать. Невозможно, конечно: я ведь для него — лишь потенциальный секс.

— Спасибо, — говорю тихо. И так понятно, за что. Хайдес выпускает мою ладонь и кивает. Кадик резко двигается вниз, и я поднимаю руку — новым, непреодолимым порывом.

Хайдес следит за каждым моим сантиметром напряжённо. Видит, как у меня дрожат пальцы, когда они приближаются к его лицу и ложатся на ушибленное место, где поднимется синяк. Синяк, который не испортит его невозможную красоту. Я глажу кожу, и на несколько секунд Хайдес сдаётся моему прикосновению. Он приоткрывает рот, и у меня вырывается улыбка.

— Убирайся, Хейвен, — шипит он.

Отбрасывает мою руку мягким, но решительным движением.

Он идёт к трём дверям — их комнатам и ванной. Стучит в левую. Почти сразу выходит Аполлон. Они обмениваются коротким взглядом, и тот идёт ко мне.

Он пытается улыбнуться:

— Пойдём?

Я отвечаю улыбкой:

— Уверен, что хочешь меня проводить? Не обязательно, правда.

— Хочу, — выпаливает он. — Пошли.

Аполлон выпускает меня первой, но дверь закрываю я. И, пока тяну ручку, замечаю: Хайдес так и стоит на пороге своей комнаты — и смотрит нам вслед.

Глава 19

Наказание титанов

Кронос захватил власть, свергнув собственного отца, и потому жил в постоянном страхе, что его дети поступят с ним так же. Чтобы этого не допустить, он решил помешать им повзрослеть: пожирал их при рождении.

Хайдес

Стоит мне только открыть глаза — и сразу ясно: день будет дерьмовый. Возможно, самый дерьмовый из всех дерьмовых дней в моей дерьмовой жизни.

Пол-лица всё ещё болит, но мышцы уже двигаются чуть свободнее.

Сажусь и утыкаюсь взглядом в ту часть кровати, где пару ночей назад спала Хейвен. И по какой-то непонятной мне причине не хочу ложиться туда сам. Хочу оставить место нетронутым.

Как бы я ни пытался, мысли о Хейвен не уходят. Каждый раз, когда вспоминаю её, в голове вспыхивают две картинки: её тело в облегающем костюме на Хэллоуин и её хрупкая, неуклюжая фигура, которую тащат на ринг — не зная, что соперником буду я.

Одна картинка меня бесит. Другая — будит во мне совсем иное.

Я сползаю с кровати. Вокруг стоит мёртвая тишина, и, подойдя к двери, я замираю. Слишком уж тихо. Что-то не так. Гермес обычно начинает тараторить сразу, как открывает глаза. А от Аполлона всегда слышны короткие ответы — лишь бы тот отстал.

Открываю дверь — и убеждаюсь: да, день и правда обещает быть конченным.

— Привет, — бросаю.

Джокс стоит как солдат, руки за спиной.

— Хайдес. Ты идёшь со мной.

Джокс — один из многочисленных шавок моих родителей. Здоровый выше меня на голову, с выбритым черепом, окрашенным в ядовито-розовый, и татуировкой на пол-лица. Не тот человек, которого хочется видеть первым делом с утра.

— Зачем? — спрашиваю.

— Так хотят твои родители.

Прекрасно. Ещё две персоны, которых видеть не хочу никогда и ни при каких обстоятельствах.

Краем глаза замечаю: Гермес и Аполлон тоже здесь, стоят неподалёку, с опущенными головами, молчаливые.

— Живо. Все, — бросает Джокс и уже шагает вперёд.

Хмурюсь. Не удивительно, что родители требуют меня — им же нужно меня за что-то отчитывать. Но при чём тут Аполлон? Он ведь мамин любимчик.

Братья встают рядом, не произнося ни слова.

Я останавливаюсь на пороге, чтобы натянуть кроссовки и худи. Выглядываю в коридор — и только сильнее офигеваю. Там стоят Афина и Афродита.