Я швыряю корочку от куска пиццы в коробку. Ньют тут же хватает её и откусывает — половины не стало. Полный стакан или пустой — как обычно.

— Могло быть хуже, — бормочу, опустив голову.

— Что, прости? — вскидывается Ньют. Его глаза сверкают злостью. — Хейвен, что у тебя в голове? Ты понимаешь вообще, что сделала?

Я пожимаю плечами.

— Это была игра на импровизацию. Я импровизировала, сделав последнее, чего кто-то мог ожидать.

— Запустила в воздух бюстгальтер? — уточняет Джек, приподняв бровь. В её голосе нет осуждения — одно лишь любопытство. — Довольно радикальный выбор.

— Хейвен — королева радикальных выборов, — вставляет Ньют. — В покере может поставить всё, даже если у неё на руках нет и пары.

— Это называется ещё умением хорошо врать, — констатирует Лиам с набитым ртом. Из уголка губ свисает тонкая нить моцареллы и колышется под подбородком.

Ньют, к моему облегчению, отвлекается от мысли отругать меня. Он скрещивает руки на груди, демонстративно обиженный.

— Так та радужная кепка всё же была уродской? Ты мне врала?

Боже, эта кепка…

— Ага.

Джек хлопает его по плечу, но ладонь задерживается и начинает скользить уже слишком явно.

— По-моему, она была не такой уж ужасной. С характером.

Они встречаются взглядами, и Ньют улыбается.

— Спасибо, Джей Джей.

Перси бросает на меня выразительный взгляд. Похоже, я не единственная заметила, что они нравятся друг другу, но боятся признаться.

— А давайте сыграем? — предлагает Лиам. В этот момент кусочек моцареллы падает ему на ворот футболки. Он замечает и ловко подцепляет его пальцем, чтобы сунуть обратно в рот.

Ни одна фраза не будит во мне интерес так, как: «Давайте сыграем». Я наклоняюсь к Лиаму.

— Я за. Во что?

— Я задам тебе вопрос, и ты должна ответить. А мы по очереди будем говорить, врёшь ты или нет, — поясняет он. — Например: я тебе нравлюсь?

— Нет, — отрезаю.

Лиам прищуривается.

— Ложь, без сомнений.

— Правда.

— Невозможно.

Я отмахиваюсь, раздражённая.

— Давай дальше. Следующий вопрос?

— Ты когда-нибудь думала, каково было бы меня поцеловать?

Ньют закатывает глаза и мягко отталкивает меня назад. Сначала он смотрит на Лиама:

— Ты, прекрати.

Потом — на меня:

— А ты: я с тобой ещё не закончил.

— А вот и закончил. Ты старше меня всего на год, Ньют. Я же не нюхала кокаин в туалетной кабинке. Хватит вести себя так, будто мне пять.

Он теряется, приоткрывает рот в удивлённую «О». Кажется, я только усугубила ситуацию. А так как спорить с братом не в моём списке желаний, я встаю, намереваясь выйти и пройтись.

— Это были всего лишь сиськи, — бросаю им через плечо. — Они есть и у Джека. И у Афины, и у Афродиты. И у женщины, что когда-то кормила Хайдеса грудью. У нас у всех одно и то же тело, какой тут может быть табу?

Ньют издаёт язвительный смешок.

— Ну конечно, Хейвен. Тогда давай вообще откажемся от одежды. Ходим голыми по улицам, свергнем власть тряпок! Отличная идея.

— Я такого не говорила, Ньют. Ты перегибаешь, — шиплю.

Но он вскакивает, лицо вспыхивает багровым. Резкое движение пугает даже Лиама и Перси. Джек же явно тревожится.

— Перегибаю? Мы потеряли маму, когда нам было семь и восемь лет. Папа вынужден был брать двойные смены, чтобы прокормить нас, его почти не было. И с самого начала я взвалил на себя задачу защищать тебя и удерживать от ошибок. Всегда. Ты это прекрасно знаешь. И я предупреждал тебя насчёт Лайвли. Но всё впустую. Почему ты меня не слушаешь, Хейвен?

Я с трудом сглатываю. Втягивать маму в разговор нечестно. Особенно при остальных, которые сидят, смущённо отводя глаза.

Лиам откашливается.

— Возвращаясь к игре: у тебя когда-нибудь были сексуальные фантазии про меня?

Перси щёлкает Лиама по затылку.

— Придурок, — одёргивает его Джек.

Ни я, ни Ньют не обращаем внимания. Я хватаюсь за дверную ручку и нажимаю вниз.

— Прости, — шепчу. И больше не знаю, что сказать.

Я импульсивная? Да. Безрассудная? Да. Без тормозов? Наверное. Иногда я их всё же использую. Но вовсе не факт, что всё время тормозить — лучший выбор. Если уж говорить метафорами: невозможно прожить жизнь, всё время давя на тормоз. Иногда надо нажать на газ. Иногда это обернётся ошибкой, иногда — будет правильным решением. И я не знаю, в какой категории окажется моя история с Лайвли, но часть меня безнадёжно тянется к тому, чтобы идти к ним, без тормозов.

И к последнему месту на земле, куда мне следовало бы идти. Я осознаю это только тогда, когда открываю двери кафетерия и меня накрывает запах еды.

К счастью, здесь не людно. Почти все столики пусты, и немногие присутствующие не сразу замечают моё появление. Я пользуюсь моментом: заказываю чашку ромашкового чая и иду к самому укромному месту.

Я чувствую взгляд, устремлённый на меня, но стараюсь не реагировать. Кручу пакетик в кипятке, пока движение не прерывает человек, садящийся напротив.

Я поднимаю глаза, готовая возмутиться, но слова застревают в горле.

— Ты что здесь делаешь?

Гермес улыбается своей привычной улыбкой, предназначенной исключительно для меня: чистое развлечение.

— Привет, Хейвен.

— Привет.

Он поворачивает голову, и я следую за его движением. Я даже не заметила, что за другим столом тоже сидят Лайвли. Их тарелки пусты, только Гермес притащил с собой кусок шоколадного торта. Афина оживлённо говорит, жестикулируя с напором. Аполлон смотрит прямо на неё, но готова поклясться — слышит лишь половину сказанного. Хайдес сидит во главе стола, даже не пытаясь изобразить интерес: уставился в носки своих ботинок, развалился, будто вот-вот уснёт и грохнется на пол.

И вдруг, словно ведомый каким-то инстинктом, он поворачивает голову в мою сторону. Наши глаза встречаются. Его лицо остаётся непроницаемым, но когда он переводит взгляд на Гермеса, на лбу проступает складка.

— Хочешь кусочек торта? — спрашивает Гермес с набитым ртом. Крошки разлетаются в воздухе.

Я показываю на свою кружку:

— Нет, спасибо.

Он наклоняется понюхать и морщится.

— Ромашка? Бесполезная трата воды. Ты хоть «исправила» её чем-нибудь?

— Исправила чем? — дую и делаю глоток.

Гермес шарит в заднем кармане своих клёшевых брюк и вытаскивает маленький чёрный флакончик. Встряхивает.

— Нектар богов. Мёдовый мёд. Знаешь, что это? Алкогольный напиток из ферментированного мёда.

— Водка уже вышла из моды?

Он лишь усмехается, откупоривает флакончик и хочет плеснуть в мою кружку. Я тут же отодвигаю её.

— Да ну, Хейвен, — уговаривает он. — Всего капельку. Вкусный же. Мы все пьём.

— Да, мы видели, какие вы «нормальные и уравновешенные», — бурчу я.

Не переживаю, что задела его — знаю: Гермес не из обидчивых. И точно, он смеётся.

— А ты — сама трезвость и благоразумие, да?

Я отпиваю ещё ромашки и поднимаю бровь:

— Намекаешь, что я могла бы пройти кастинг в семью Лайвли?

Он пожимает плечами, поливает остаток торта мёдовухой и отправляет его в рот, довольно застонув.

— Не знаю, Хейвен. Но если бы ты стала частью семьи, не смогла бы переспать с Хайдесом.

Я уже открываю рот, чтобы поправить его на «Аполлон».

Он поднимает ладонь, останавливая меня.

— Нет, не говори «Аполлон». Очевидно же, что он тебе нравится. Посмотри на него: эти ямочки, зелёные глаза, длинные блестящие волосы, этот хрипловатый мягкий голос. И пальцы… длинные, ловкие пальцы, которые могли бы дотянуться куда угодно… — он театрально вздыхает. — Но это только отвлекающий манёвр. Чтобы не думать о том, что тебя на самом деле тянет.

— Меня не тянет к Хайдесу, — отчеканиваю я.

Он кивает.

— Да, ты права. Но заметь, дорогая моя подруга: влечение бывает разным. Это не только желание затащить кого-то в постель — наоборот, это самая простая и банальная форма. Настоящее, опасное влечение — это когда тебя тянет к человеку. Когда тебя гложет болезненное любопытство узнать его. Хочешь ещё и ещё ответов на каждую, даже самую глупую мысль о нём.

Я взвешиваю его слова с осторожностью. И не могу не согласиться.

— Ладно. Но тогда меня тянет ко всем вам.

Он щёлкает языком, указывая на меня пальцем.

— Отличный вывод. И знаешь что? Я тоже к тебе тянусь. В этом смысле. — Он понижает голос. — Хочу видеть, как ты играешь против нас, Хейвен. И, хотя мы обожаем соперничать и заставлять других проигрывать, меня заводит сама мысль увидеть, как ты победишь.

Все мои мышцы замирают.

— Зачем?

— Потому что это будет весело. И чертовски возбуждающе.

Мы долго смотрим друг на друга. Потом я откидываюсь на спинку стула и оставляю камомиллу в покое. Гермес тут же пользуется моментом, плескает в кружку немного мёдовухи, размешивает и облизывает ложку, подмигивая.

— Гермес, идём.

Над нами возвышается Афина. За её плечом — остальные братья и сестра, и, в отличие от неё, их лица спокойные, почти приветливые.

Пока Гермес поднимается и что-то бросает сестре, я пытаюсь поймать взгляд Аполлона. Он стоит чуть в стороне, руки в карманах, прядь волос падает на лицо. Я даже улыбаюсь, надеясь, что это заставит его взглянуть на меня. Но нет.

Два пальца стучат по крышке стола, отрывая меня от тщетных попыток. Хайдес.

— Чего тебе?

Он складывает губы.

— Ничего. Разве запрещено трогать столы в кафетерии?

— Полагаю, нет.

— Отлично. — И продолжает барабанить.

Он не отрывает от меня глаз, хотя его семья уже направляется к выходу. Ему, похоже, плевать. Им — тоже.

— Игры в эту пятницу буду вести я, — произносит он.

— Значит, у меня ещё почти три дня, чтобы надоесть тебе и выбить приглашение.

— Пока что тебе далеко до того, чтобы меня раздражать, — спокойно отвечает он. — Но если ещё раз заявишь, что Аполлон красивее меня, вот тогда я и правда взбешусь.

Я закатываю глаза. Подношу кружку к губам — и только сделав глоток, вспоминаю, что Гермес подлил туда мёдовуху. Первый порыв — выплюнуть, но сладкий, мягкий вкус не даёт. Он был прав.

— Хейвен.

Я не моргаю.

— Ты ещё здесь? Думала, ты уже ушёл. Стоило бы.

Он тяжело выдыхает и опускается на колени рядом со столом, так что наши лица оказываются на одном уровне.

— Это благодаря мне Афина отозвала газету. Так с какой стати ты обращаешься со мной, будто я ничтожество? Ты должна быть благодарна.

— А потом ты сам же меня послал и выгнал, — напоминаю с уколом обиды. — Мне не нравится, когда так со мной обращаются.

Его шрам искажается — он улыбается.

— Тут мы сходимся. Думаю, нам никогда не будет легко разговаривать.

— Значит, я тоже дива? — поддеваю его.

Он делает вид, что задумался.

— Конечно, не в моей лиге.

Не понимаю, как разговор мог так быстро сменить тон на спокойный.

— Зачем ты сказал мне про свои игры? Какой в этом смысл?

И — будто по щелчку — напряжение возвращается. Он замирает, сжимает челюсть.

— Она дала мне ультиматум. Если я тебя не приглашу, это сделает она. А поверь, Хейвен, я и сам не знаю, что хуже.

— Если бы ты рассказал, что это за игры, я могла бы помочь решить.

Он коротко смеётся и выпрямляется. Его палец стучит прямо возле моего локтя на столешнице.

— Пойдём со мной кое-куда.

Сказано так тихо, что я вынуждена вглядываться в его лицо, чтобы убедиться, что услышала правильно. Он явно смущён, будто слова сами вырвались и он тут же пожалел.

— Уверена, что все истории про убийства начинаются именно с этой фразы.

Он не подыгрывает. Только наклоняет голову к выходу.

— Идёшь или нет?

Я должна сказать «нет». Должна вдавить тормоз в пол. Но вместо этого жму газ как ненормальная.

— Ладно.

Мы идём молча, в паре метров друг от друга. Его ноги слишком длинные, шаги — слишком широкие для меня. Но он всегда чуть замедляет, позволяя мне догнать. Я делаю вид, что не замечаю, хотя внутри цепляюсь за эту мелочь как за оправдание моего желания быть рядом.

Мы выходим к той самой мраморной лестнице западного крыла, и я на секунду замираю. Хайдес уже на середине пролёта.

— Давай, Хейвен, пошевели своими гномьими ножками.

Я фыркаю и иду за ним. Любопытство сильнее осторожности. Что же он хочет мне показать?

Лестница выводит нас на первый этаж, а сама продолжается дальше, поднимаясь к потолку. Хайдес ведёт меня по светлому коридору с барочными росписями на стенах. Я уже раскрываю рот, чтобы спросить, куда мы идём, но он опережает меня:

— Не задавай вопросов. Мы почти пришли.

— И как ты узнал, что я собираюсь спросить…

— Психологи утверждают: чем ближе ты к разгадке, тем больше вероятность, что начнёшь задавать вопросы, даже если осталось совсем чуть-чуть.

— Правда?

— Понятия не имею, погугли.

Я прыскаю в кулак. Он резко оборачивается — и я поспешно делаю серьёзное лицо.

Хайдес замедляет шаг и останавливается у тёмной двери. Замка нет: стоит нажать на ручку — и та поддаётся с лёгким скрипом.

Стоит переступить порог — и я жалею, что пошла за ним. Комната тёмная, так тёмна, что я даже собственных рук не вижу.

— Хайдес, — зову, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, хотя сердце бешено колотится.

Он молчит. Удар за ударом сердце поднимается к самому горлу.

И вдруг вспыхивает свет. Нет, не лампы — целый потолок. Ночное небо, усеянное звёздами, с надписями созвездий. Каждая звезда горит собственным маленьким огоньком. Я даже не успеваю ахнуть, потому что замечаю второе.

Прямо в центре зала — планеты Солнечной системы, подвешенные в воздухе. Солнце, Луна, Меркурий, Венера, Земля, Марс, Юпитер, Сатурн, Уран и Нептун. Они не висят неподвижно — приглядевшись, я вижу лёгкое движение. Вдоль стен — мягкие кресла с телескопами, направленными на звёздное небо.

— Это планетарий, — раздаётся у меня за спиной голос Хайдеса.