Но мой босс продолжал держать меня на работе, несмотря на то что от меня не было никакого толку. Клиентов на заправке было немного, а работать там никто не хотел из-за низкой зарплаты. К счастью для босса, мне не нужно было много денег на жизнь, и я не имел шансов найти другую работу. В перерывах между обслуживанием клиентов он разрешал мне смотреть телевизор на заправке. А эти перерывы обычно были очень долгими.
На заработанное я мог позволить себе «Твинкис» с колой, «ТиВи Гайд» и кабельное. Накопив денег, я купил себе видеомагнитофон. А еще ремень, вроде того, которым отец бил меня. Мне было вполне комфортно. Я жил в однокомнатной квартире в доме без лифта, где пахло алкашами, жившими этажом ниже. Я часто видел их, когда шел на работу, они тащились впереди меня – шли в лавку за бутылкой. Почему-то они вызывали у меня воспоминания о Генри Фонде в фильме «Гроздья гнева».
Ночью я брал свой ремень, и хлестал им себя по голой спине. Делал это, когда смотрел кассеты с фильмами про Хопалонга Кэссиди[13]. У Хопалонга было такое же лицо, как у моего отца. Наблюдение за ним еще больше усиливало эффект от ударов. Я хлестал себя до крови. Вырывал страницы из «ТиВи Гайд» и приклеивал к спине, чтобы остановить кровотечение. Иногда страниц не хватало.
Когда я заканчивал порку, то вставлял в видеомагнитофон кассету с фильмом «Библия» и смотрел ее несколько минут, стоя на коленях и держа в руках коробку из-под нее. Я молился о том, чтобы во время просмотра фильма не было отключений электричества. Молился о том, чтобы мой телевизор не сломался до того, как я смогу позволить себе новый, с большим экраном. Молился о том, чтобы однажды у меня появилось свое собственное жилье, подальше от шумных пьяниц, где я мог бы установить спутниковую тарелку и забивать себе голову бесчисленными каналами. Я задавался вопросом, кому я молюсь.
Так продолжалось до того дня, за неделю до Хеллоуина. Я возвращался домой с работы, в предвкушении порки ремнем и просмотра фильма с Хопалонгом. И что же я увидел в витрине карнавальной лавки между костюмом Кота Сильвестра и пиратским нарядом? Костюм Хопалонга Кэссиди! Колени у меня будто стали ватными.
Я зашел туда и спустил все деньги, которые у меня были. Я знал, что теперь мне придется покупать какой-нибудь дешевый лимонад и булку, которая и близко не будет стоять с «Твинкис». Зато у меня был мой костюм Хопалонга, в комплекте со шляпой, сапогами и кобурами, хотя пистолеты в них были капсюльные.
Придя домой, я надел этот наряд и посмотрелся в зеркало. Меня постигло разочарование. Плечи у меня были не такие широкие, как у Хоппи, да и лицо не поражало воображение. Я совершенно не походил на своего отца, у которого было определенное сходство с Хоппи. Я походил на хорька, выглядывающего из леса.
Сняв костюм, я повесил его в шкаф, сапоги поставил вниз, а шляпу положил на верхнюю полку. Я обнаружил, что если оставить дверь шкафа приоткрытой и включить свет на тумбочке, или если в окно будет попадать лунный свет, то будет казаться, что Хоппи стоит там, спрятавшись, и ждет, чтобы выйти, отхлестать меня ремнем или застрелить из своих пистолетов.
Мне это понравилось. Покупка костюма оказалась не напрасной.
Потом, на Рождество, я увидел передачу о серийных убийцах. И отметил, что у большинства из них были такие же грустные лица, как у меня. Но их грустные лица транслировались в миллионы домов, в то время как я лежал в постели, держась за свой член. Они накачивали свинцом теплые тела, а я мог лишь выпустить жалкую струйку спермы на свою простынь. За их «подвиги» их снимали телевизионщики. Их видели миллионы. Они стали звездами. А у меня лишь добавилось белье для стирки.
Но когда передача закончилась, я понял, чем хочу заниматься.
Мне снова пришлось экономить, и это означало, что я стал меньше есть, хотя еда и так никогда не имела для меня большого значения. Чем больше я думал о том, чем хочу заниматься, тем больше воодушевлялся и тем больше хлестал себя ремнем. Когда я принимал душ, мне казалось, что в сток льется красная краска.
Я начал носить костюм Хопалонга. Выглядел я в нем не лучше, но меня это уже не волновало. Я знал, чего хочу, и от этого мне становилось легче.
Сначала я за триста долларов купил машину у своего босса. Белый «Форд Фэрлейн». Я не был хорошим водителем, но ездить умел. Мог добраться из одного места в другое, если отвлекался от телевизора. Я представлял, что участвую в каком-нибудь сериале, например, «Полиция Майами», и патрулирую улицы в поисках преступников. Я ездил на машине каждый день, чтобы лучше освоить вождение, но так и не научился любить это дело.
Потом я накопил достаточно денег, чтобы купить винтовку. «Винчестер», с затвором старого типа, который я заменил на скользящий, как у Джона Уэйна в фильме «Дилижанс». Получить винтовку не составило большого труда. Я просто подписал несколько бумаг. Меня не волновало, что ее потом смогут отследить. Я сам этого хотел.
К лету я смог купить два пистолета с перламутровыми рукоятками и серебристой отделкой и достаточное количество патронов к ним и к «Винчестеру». Опять же, мне пришлось лишь подписать некоторые бумаги.
Придя домой, я вынул из кобур капсюльные пистолеты и заменил их на настоящие. Зарядил «Винчестер» и положил его в шкаф. Посмотрел «Дикую банду».
На следующий день после работы я положил винтовку в багажник своей машины, вернулся в дом и надел костюм Хопалонга и оружейный пояс. Настоящие пистолеты весили больше, чем капсюльные, но мне нравилась их тяжесть. Это было похоже на то, как если бы я проснулся и у меня вдруг появились мускулы.
Когда я выходил к машине во второй раз, меня увидел один алкаш. Он спросил:
– Мужик, ты кто, Хопалонг Кэссиди?
– Верно, – ответил я, выхватил один из пистолетов 45-го калибра и выстрелил в него. Я промахнулся почти на милю. Пуля прошла мимо алкаша и попала в дверь жилого дома. Алкаш бросился за угол, и я снова выстрелил в его сторону. Этот выстрел был не лучше. Парень убежал. Моя меткость вызывала некоторое беспокойство.
Я выехал из города, и когда добрался до эстакады, начало темнеть. Остановившись возле бетонной стены, я открыл багажник и достал винтовку. Было уже темно. Я видел приближающиеся фары, но, чтобы разглядеть, кто сидит в машинах, мне пришлось подпускать их довольно близко к эстакаде, чтобы на них падал свет фонарей.
Я наблюдал за несколькими проезжающими мимо, прежде чем выстрелить в кого-либо. Полагаю, я начинал вырабатывать чутье.
Я выбрал машину и прицелился между двумя фарами. Поднял ствол винтовки, направив его на лобовое стекло, затем перевел вправо, туда, где должен был находиться водитель, и нажал на спусковой крючок.
С первого раза не получилось, поскольку ружье было поставлено на предохранитель. Машина проехала под эстакадой и исчезла.
Я снял винтовку с предохранителя, подождал другую машину, не забыв передернуть затвор и дослать патрон в патронник. Я чувствовал себя Лукасом Маккейном, стрелком.
Появилась следующая машина, и я выстрелил. Не знаю, попал я в кого-нибудь или нет, но она свернула с дороги, затем вернулась на проезжую часть, проехала под эстакадой и помчалась дальше. В следующей машине я в кого-то попал, поскольку она съехала с дороги, пробила ограждение из колючей проволоки и остановилась перед подземным переходом. Я увидел, как из нее, спотыкаясь, вышел человек, упал на траву, затем поднялся на ноги. Я сделал несколько выстрелов в его сторону и, видимо, попал, потому что он снова упал и больше не вставал. Выстрелив еще раз в его сторону, я вернулся к наблюдению за машинами.
Следующим был универсал, я выстрелил в него, и он врезался в боковую часть эстакады. Какая-то женщина открыла дверь и вывалилась наружу. Фонари эстакады ярко освещали лобовое стекло машины, и я увидел в детском кресле на пассажирском сиденье ребенка. Даже услышал, как он плачет.
Я прицелился и стрелял, пока наконец не попал, и он не замолчал. Тогда я решил, что сделал достаточно. Я был знаменитостью, хотя никто об этом еще не знал. Я представлял себе, как меня задерживают, надевают наручники, появляются телекамеры и начинают снимать меня в костюме Хопалонга, а потом мои пистолеты и мой винчестер с петличным затвором. Я надеялся, что в тюрьме мне позволят увидеть себя по телевизору. Но уже одно осознание того, что меня покажут, приводило меня в восторг. Впервые в жизни я был кем-то.
Сначала я подумал, что надо сдаться, но мне показалось, что это слишком просто. Я позволю им прийти за мной. Возможно, сделаю несколько выстрелов в их сторону, а потом, если они откроют ответный огонь, брошу оружие и скажу, что сдаюсь. Я не раз видел подобные сцены по телевизору. Тебя не убивают, если ты сдаешься. После того как я попаду на телевидение, мне будет все равно, что со мной сделают.
Я положил винтовку в багажник и уехал. Ехал, пока не приехал на небольшую заправку с продуктовой лавкой. Я был очень голоден, и мне нужен был бензин.
Зайдя туда, я купил колу и «Твинкис». Девушка за прилавком уставилась на меня. Мне это понравилось. Я почувствовал себя кинозвездой.
– Кто вы такой? – спросила она.
– Хопалонг Кэссиди, – ответил я, вытащил пистолет, приставил к ее носу и выстрелил, как только она закричала. Кровь залила весь кассовый аппарат. Я подошел к нему, открыл, взял часть денег, чтобы было чем заняться, взял свою колу с «Твинкис» и направился к выходу.
Тут на заправку заехал какой-то тип на большом черном эвакуаторе и зашел внутрь как раз в тот момент, когда я собирался выходить. Он посмотрел на меня, и я увидел, как его голова слегка дернулась. Он понял, что что-то не так. Я выхватил револьвер и выстрелил ему в грудь, он отлетел к стеклянной двери и ударился о нее с такой силой, что она треснула. Дверь распахнулась, и он свалился на пол. Я наклонился над ним и дважды выстрелил ему в голову.
Что-то в этом эвакуаторе привлекло меня. Я положил свою колу и «Твинкис» на его сиденье. Перенес в него из «Форда» свою винтовку, положил ее на пол. Поначалу мне было трудно управлять эвакуатором, но я знал, как это делать. На заправке я научился управлять многими машинами, чтобы ставить их в отсеки для замены масла и колодок.
Я ехал, не думая ни о чем, и вдруг увидел автокинотеатр «Орбита». Проигнорировать такое было нельзя. Я так давно не смотрел кино, что начал чувствовать себя оторванным от реальности. Заехав туда, стал смотреть фильмы и ждать, когда меня арестуют. Потом мне пришло в голову, что можно и не ждать. Что можно взять винтовку, зайти за один из экранов, проделать в нем дыру и начать стрелять по людям в машинах, как тот парень в фильме «Мишени». Возможно, потом появится Борис Карлофф, чтобы остановить меня. Мне бы это понравилось.
Но прежде чем я успел что-либо предпринять, прилетела комета и заперла нас всех в этом автокинотеатре. Никто не собирался меня арестовывать. Никто не собирался показывать меня по телевизору. Поначалу это угнетало, но потом я понял невероятную истину. Я жил в кино. Это не походило на работу на заправке. Не походило на возвращение домой к соседям-алкашам. Это было даже лучше, чем смотреть телевизор. Походило на мою стрельбу у эстакады, только было еще интереснее. Это кино не прекращалось, и каждый был вовлечен в него, хотел он этого или нет. Оно владело всеми нами, и нельзя было выключить его или переключить канал. Это был фильм с кровью и кишками, с диким монстром – Попкорновым Королем. Он был прекрасен. Он проповедовал насилие и религию. Если бы он добавил к своим речам еще и рестлинг, то охватил бы все три темы, которыми одержимо телевидение. Я любил его. Хотел, чтобы он высек меня ремнем. Я перестал носить костюм Хопалонга. Разделся и ходил голым, как и многие другие. Теперь я не стыдился своего тела. Все выглядели ужасно. Комета и Попкорновый Король сделали нас всех похожими друг на друга. Я боялся только одного: что все закончится хеппи-эндом, и все станут такими, какими были прежде. А это бы меня не особо обрадовало.
Но все продолжалось недолго. Комета вернулась. Я надел свой костюм Хопалонга и выехал из кинотеатра вслед за остальными. Думал, что снаружи меня ждет прежний мир. И единственным положительным моментом в этом я считал то, что меня в конце концов арестуют, мое лицо появится на телеэкране, и я буду запечатлен на видео на все времена.
Но прежнего мира не существовало. Там был другой мир. Вторая часть двойного кинопоказа.
Я твердо решил добраться до конца шоссе. Чем дальше я ехал, тем страннее все становилось. И мне хотелось увидеть, есть ли предел этой странности. Хотелось стать частью этого странного мира.
Однажды, когда я остановился, чтобы найти фрукты, я увидел в кузове эвакуатора монтировку. Взял и с ее помощью сломал висячий замок большого металлического ящика, приваренного под задним стеклом. Внутри лежал брезентовый тент, сигнальные ракеты, ножи, электрические провода, и другие предметы. Я знал, что они пригодятся мне позже.
Бензина в эвакуаторе хватило надолго. И когда я добрался до этого места, где на деревьях висела кинопленка, то понял, что нахожусь на верном пути.
Я двинулся дальше. Чувствовал себя, как Хамфри Богарт в фильме «Они ехали ночью».
Хотя тени, бури и ползучая кинопленка продолжали сопровождать меня, я начал видеть новые вещи. Материальные вещи. Например, манчкинов из «Волшебника страны Оз». Живых не видел, только мертвых. Они лежали либо рядом с шоссе, либо на нем, очевидно, сбитые машинами. Раздавленные или вздувшиеся. Их маленькие колпачки лежали рядом, похожие на дорожные конусы. Я проехал мимо одного, которого кто-то подпер палкой. В один рукав ему засунули еще одну палку и закрепили так, чтобы рука у него была вытянута вперед, как у автостопщика.
Я проезжал мимо машин, стоящих у дороги. Пустые. Остановился возле одной, в которой лежало тело, завернутое в пленку, как мумия. Пленка пульсировала, как назревший волдырь.
Мимо меня проезжали возвращающиеся назад машины. Никто из водителей не помахал мне.
Рядом с дорогой я увидел нечто похожее на развалившуюся водонапорную башню, но это была одна из марсианских боевых машин из фильма «Война миров». Из отверстия в ее верхней части свисало вялое, как спагетти, кальмароподобное существо.
Когда пришли грозы, они были еще более сильными, чем прежде. Голубые вспышки молнии подсвечивали кинопленку, и изображения с нее падали на землю, на деревья и на эвакуатор. В те короткие мгновения эти образы жили и дышали.
Эвакуатор был оборудован резервным баком, я переключился на него и продолжил путь. В конце концов мне пришлось остановиться и с помощью шланга из ящика в кузове эвакуатора откачать бензин из нескольких брошенных машин. Оказалось, это были последние, которые я видел на шоссе. Слитый с них бензин уместился бы в бумажном стаканчике. Но именно на этом бензине я добрался до конца шоссе.
Мне удалось более внимательно рассмотреть манчкинов. Да, они были материальными, но все же не настоящими. Это были искусно сделанные манекены. По мере моего продвижения, их становилось все больше, и не все они были манчкинами. Это были такие манекены, которые часто использовались в старых фильмах, например, когда нужно было изобразить падение тела в Ниагарский водопад. Днем, когда было светло, я остановился, чтобы рассмотреть марсианские машины. Оказалось, что они деревянные, и покрашены серебряной краской, а марсиане – просто резиновые осьминоги.
Мне это понравилось.
Наконец я доехал до конца шоссе.
И там была «Орбита».
Она много чем отличалась от той, из которой я уехал, но это была «Орбита». Шоссе было змеей, кусающей себя за хвост.
Среди руин, оставленных глупцами, убившими Попкорнового Короля, валялись ленты кинопленки, манекены, всевозможный реквизит, постеры, телевизоры и обломки антенн. В некоторых местах возвышались целые груды телевизоров. Подобно пирамидам, они пронзали своими вершинами бескрайнюю гряду темных облаков.
Ночью были очень сильные грозы. Хуже, чем все предыдущие. Ветер гнал пакеты из-под попкорна, киноплакаты, бумажные стаканчики и киножурналы, и те ударялись о борт эвакуатора со звуком, похожим на хлопанье мокрых полотенец.
Когда шел дождь, на землю падал миндаль в шоколаде, попкорн и лились всевозможные прохладительные напитки: вишневый лимонад, апельсиновый, кока-кола, пепси, «Доктор Пеппер». Я узнал их вкус, попив из лужиц на асфальте. Потом я стал выставлять стаканчики на ночь, а утром пил из них. Набирал миндаль в шоколаде, попкорн, а иногда завтракал «Сникерсом». Признаюсь, меня терзала тоска по «Твинкис».
Я обнаружил, что разбитые телевизоры растут из земли, как картофель. Как только они появлялись на свет, земля под ними затягивалась, как болячка.
Я проверил торговую палатку на Парковке Б. Но, хотя она и была цела, внутри царило запустение; там не было ничего полезного. Проекторы выглядели нормально, но, в отличие от того времени, когда «Орбита» была окружена черным веществом, без электричества они не работали. Это было удручающее открытие. Столько фильмов и никакой возможности их показать.
Молния давала мне представление о фильмах, проецируя скачущие изображения с кинопленки, но это была скорее дразнилка. Даже за полноценную рекламу собачьего корма я был готов отдать что угодно.
Подбирал с лобовых стекол машин и с земли журналы «Скрин Джемс», «ТиВи Гайд» и тому подобное и целыми днями внимательно их читал, стряхивая с их страниц капли прохладительных напитков. Поначалу меня это устраивало, но многие журналы были одинаковыми. Мне стало скучно. Это место определенно походило на съемочную площадку, но уже не приносило такого удовольствия, как прежде. Не было таким, как то, которое находилось на другом конце шоссе. Тогда это была не просто декорация. Это был фильм, частью которого я являлся. Там было действие, драма и комедия. А теперь остался только я. А я себе был не очень-то интересен.
Я решил подняться на одну из пирамид и забраться в тот вечный облачный слой. Я сомневался, что там настолько высоко, что мне потребуется кислородная маска, но, с другой стороны, мне было все равно. Я хотел увидеть, откуда берется весь тот миндаль в шоколаде и газировка. И такое действие было похоже на то, что бывает в кино.
Я начал подниматься, упираясь ногами в обломанные края телевизионных корпусов, прижимаясь к ним, как к возлюбленным. Через некоторое время я понял, что пирамида гораздо выше, чем предполагалось. Мне стало страшно. Вспомнился фильм «Библия» и сцена с Вавилонской башней. Неужели я бросил вызов богам? Или это было испытание?
И снова я решил, что это не имеет значения. Я жил в кино, и это главное. Лучше умереть в кино, чем жить в обычном мире.
Когда наступила ночь с ее шквалами из журналов и ливнем из газировки, миндаля в шоколаде и попкорна, я не успел преодолеть и половины пути. Найдя телевизор диагональю двадцать три дюйма и с разбитой трубкой, я залез в отверстие, выдавил заднюю панель и оказался в логове телевизоров и киножурналов. Похоже, здесь уже жил кто-то или что-то. Я пролез еще через несколько телевизионных корпусов, нашел удобное место, где было попросторней, растянулся на ворохе журналов и попытался укрыться несколькими из них. Лежал и представлял, что я Стюарт Грейнджер, попавший в ловушку в шахтах царя Соломона.
Проснувшись на следующее утро, я почувствовал себя ужасно. Спустив штаны, справил нужду, выбрался наружу и возобновил восхождение. Я поднимался так три или четыре дня, ночуя в телепещерах, которые удавалось найти, проходя каждый день столько, на сколько хватало сил.
Наконец я добрался до облаков. Я был прав, они висели довольно низко. Были сделаны из ваты и плотно облегали вершину пирамиды. Я отодвинул вату в сторону, чтобы освободить себе путь, и продолжил восхождение.
Поднимаясь, я видел по обе стороны от себя сотни тонких белых ниточек, удерживающих темные облака.
Вскоре я оказался в том месте, где голубые молнии прыгали, трещали и роились вокруг моей головы, подобно ореолу. От электричества волосы у меня встали дыбом, и шляпа поднялась так, будто ее поддерживали иголки дикобраза. Волосы на теле пробивались сквозь одежду, как шпильки.
Я увидел в голубом небе над собой отверстие. Пролез в него и почувствовал, что волосы у меня снова стали мягкими, а шляпа опустилась на голову. Достигнув вершины пирамиды, я сошел с нее и очутился в огромном помещении, заставленном гигантскими камерами, звуковыми системами и устройствами, предназначение которых я не мог определить. Все это, похоже, не было рассчитано на человеческие руки.
К дальней стене был прислонен задник. На нем была изображена «Орбита», точнее ее «кислотная» версия, в которой правил Попкорновый Король. Мое любимое время.
Я подошел к нему и прикоснулся. Он завибрировал под моей рукой, и я смог переместиться в него. Та «Орбита» внезапно стала реальной. На ближайшем ко мне экране шла «Ночь живых мертвецов». Не самая лучшая часть. Там никого не разрывали на части и не ели.
Среди колонок и машин двигались люди. Они выглядели ошеломленными, отрешенными, худыми и обессиленными. Но выглядели они еще не так плохо, как будут выглядеть потом.
Повернувшись, я ожидал, что «Орбита» окажется ловушкой, хотя меня это не очень обеспокоило бы. Но за спиной оказался задник с изображением комнаты, заполненной оборудованием. Я протянул руку, коснулся его, шагнул вперед, и вышел из «Орбиты». Автокинотеатр снова превратился в нарисованный задник. У меня была полная свобода перемещений.
Я огляделся.
Увидел коридор, по обеим сторонам которого располагались нарисованные задники. Пошел по этому коридору, останавливаясь, чтобы посмотреть на некоторые из них. Один, который привлек мое внимание, был с изображением джунглей.
Я шагнул в него. Сразу же стало очень жарко, воздух наполнился смрадом плесени и растений, а с деревьев капала вода. Я подумал, что, возможно, это те джунгли, которые находятся внизу. Возможно, шагнув в этот задник, я снова оказался в них.
Раздался треск деревьев и кустарника, и красно-сине-желтый трицератопс просунул голову сквозь зелень и посмотрел на меня. Знаю, что они должны быть вегетарианцами, но у меня не было настроения выяснять это. К тому же выглядел он так, будто мог напасть. Мне стало интересно, сможет ли он напасть прямо с задника. Я быстро развернулся и вышел в коридор. Когда посмотрел на задник, на нем были только джунгли. И никаких трицератопсов.
Я шел по коридору, пока мне не бросился в глаза задник в стиле вестерна. Я вышел на пыльную улицу и двинулся между рядами дощатых домов. В дальнем конце узкой улицы ко мне направился высокий парень с пистолетом на бедре.
Я был одет по сценарию, но мне не понравилось, как все это выглядело. Развернувшись, я пошел обратно по улице и вернулся в коридор.
Когда я посмотрел на задник, на нем, конечно же, была изображена только пустая улица.
Задники закончились, и появились зеркала, искажающие мой облик. Ни в одном из них я не выглядел одинаково. Мне показалось, что в этом есть какая-то великая космическая истина, но как я ни старался, не мог понять, в чем она заключается. Я продолжал идти.
В коридоре появился большой красный шар. Он возвышался надо мной и касался стен. Я приложил к нему руку, и мне показалось, что он сделан из картона. Надавил на него, и он откатился назад. Его пересекла щель, которая расширилась и явила мне несколько рядов неровных, плохо прокрашенных картонных зубов.
Это была та самая комета, которая улыбнулась и превратила «Орбиту» в фильм ужасов. Я с силой толкнул шар. Тот быстро покатился по длинному коридору и исчез вдали, как солнце, упавшее в темную шахту Вселенной.
Теперь я заметил, что пол подо мной изменился, и что я стою на темном прямоугольнике, а тот, в свою очередь, соединен с другим, и ряд таких прямоугольников идет дальше по коридору и исчезает там же, куда упала комета. По обеим сторонам и между прямоугольниками были щели, из которых лился яркий желтый свет, бьющий в потолок.
Свет становился все сильнее и теплее. Он начал проникать сквозь прямоугольник и сквозь меня. Я упал лицом вперед, замер и вжался в пол.
Свет погас.
Я вспомнил строки из Библии, которые читал мой отец:
В начале сотворил Бог небо и землю. Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною, и Дух Божий носился над водою.
И сказал Бог: да будет свет. И стал свет.
Не знаю, как насчет воды, но свет точно был, причем в большом количестве. Cильнее и теплее, чем раньше, он струился сквозь меня, как новая кровь. Ощущение было такое, будто я никогда не жил, у меня были лишь воспоминания, но они, казалось, принадлежали кому-то другому и были одолжены мне. Я чувствовал себя новым существом в глазах Бога (или Богов) кино. Был не более чем плоским безжизненным куском целлулоида, сквозь который лился мощный желтый свет, и этот свет давал мне жизнь.
Другими словами, я стал частью кинопленки.
Послышался скрежет вращающихся шестеренок, и прямоугольник, который был моим домом, пришел в движение. Он проехал через то, что, должно быть, было проектором, поскольку в какой-то момент свет стал ярче, я ударился о белую стену и… превратился в анимированного персонажа из мультфильма.
Я вытянул перед собой руку – она была в черной перчатке, как и положено. Только выглядела какой-то раздутой и странной, будто это была просто перчатка, наполненная воздухом.
Я сидел на табурете в центре маленькой комнаты с белыми стенами. Откуда-то доносился шепот, иногда мелькали тени. Затем передо мной возникло небольшое голубое свечение. Оно потухло, и на его месте появилась невысокая мультяшная женщина в бело-голубом платье, перетянутом сзади белым матерчатым поясом. Серебристые волосы убраны в пучок. В руках у нее была палочка с серебристой звездой на конце, и она почесывала ею свою задницу.
Голосом, который будто обработали стальной мочалкой, она произнесла:
– Думаю, этот зуд – от катания на кинопленке или от этого света. Как бы то ни было, чешется будь здоров. Многие из нас страдают от него. Но послушай, парень, я здесь не для того, чтобы говорить с тобой о зуде в заднице. Мы знаем, чего ты хочешь, и мы хотим, чтобы ты это получил. Ты создан для этой роли, и я не вешаю тебе лапшу на уши. Ты идеально подходишь. Видишь ли, Продюсер и Великий Режиссер хотят устроить там, внизу, шоу, и мы думаем, что ты тот, кто может нам его дать. Парень, мы сделаем из тебя звезду.
Она достала из-под закатанного рукава платья пачку сигарет, вытряхнула одну, сунула себе в рот и вернула пачку на место.
– Когда мы даем человеку работу, то предоставляем ему полную свободу действий. И раз уж мы заговорили, позволь мне сказать тебе кое-что. Ты уродлив, парень. С такой рожей, будь ты цыпленком, тебе пришлось бы незаметно подкрадываться к куче дерьма, чтобы склевать из нее кукурузное зернышко. Но это не твоя вина. Мы можем все исправить.
Она достала коробку деревянных спичек, чиркнула одной о бедро и прикурила. Сделала затяжку и бросила коробок на пол. Зажала сигарету между большим и указательным пальцами и поднесла пламя к ладони.
– Скажи мне, какое лицо ты хочешь, парень. А я покажу тебе, на что мы способны. Нет, не надо мне ничего говорить. Я знаю это лицо, и оно не красивое и не уродливое. Это не совсем лицо. Тебе нужно что-то, на что все будут смотреть. Тебе нужно, чтобы, когда ты входишь в комнату, все взгляды были устремлены на тебя. Что ж, во имя Продюсера и Великого Режиссера, властью, данной мне, и все такое, я даю тебе его.
Она взмахнула своей палочкой.
– Предмет твоих мечтаний, парень.
Я почувствовал прилив энергии. Превратился в перегревшийся термометр, чей ртутный столбик готов был вот-вот взорваться.
В следующее мгновение я оказался на полу, а затем вынырнул из темноты. Моргнул и обнаружил, что нахожусь рядом с отверстием, из которого торчала верхушка телевизионной пирамиды.
Я посмотрел на свои руки. Они больше не были мультяшными. Рядом лежало зеркало с длинной ручкой. Я поднял его и посмотрел на себя.
Вместо лица у меня был телевизор, и это меня вполне устраивало. И работало мое лицо тоже как телевизор. В голове у меня находился мысленный переключатель, и одним движением мысли я мог включить любой фильм, телепередачу, рекламу или личное видео.
И я мог воспроизводить его на своем лице и одновременно видеть его.
Меня распирало от гордости.
Отбросив зеркало, я начал спускаться. Ощущал себя Чарльтоном Хестоном, играющим Моисея в фильме «Десять заповедей». Только я спускался с небес не с десятью заповедями. У меня было кое-что получше. Все фильмы, шоу и рекламные ролики, когда-либо созданные, были плотно упакованы у меня в голове, готовые вырваться на лицо по моей команде.
Конечно же, мне потребовалось некоторое время, чтобы спуститься вниз, но, когда я это сделал, автокинотеатр был полон людей. Они уже давно бродили по нему. Перед одним из экранов построили сцену из телевизоров, и люди по очереди выходили на нее и разыгрывали сцены из фильмов, цитируя запомнившиеся им диалоги. Также изображали разные звуковые эффекты. Получалось не очень хорошо.
Когда они увидели меня, то замерли с открытыми ртами. А когда я включил свое лицо и вывел на него «Ночь живых мертвецов», пришли в экстаз. Я сел на телевизор, скрестил ноги и наклонился вперед, а они собрались передо мной, присели на корточки и стали смотреть. Когда «Ночь» закончилась, я поставил им «Техасскую резню бензопилой», а затем «Звуки музыки», с вставками из «Зомби». Время от времени я показывал им рекламу фигурок «ДжиАй Джо»[14] и аксессуаров к ним, рекламу Калифорнийского изюма и какого-то шампуня. Становилось очень уютно.
Они полюбили меня, и тогда я решил дать себе новое имя. Я был в костюме Хопалонга, вместо лица – телевизор, а моим кумиром был Попкорновый Король, поэтому вполне естественно, что на ум мне пришло имя Попалонг Кэссиди. Я сказал своим зрителям, что они должны называть меня именно так, и они согласились. Они готовы были называть меня как угодно, лишь бы те образы не исчезали. Они поняли, что образы – это реальность, а все остальное – иллюзия, над созданием которой им приходится работать. Мое лицо делало всю работу за них. Оно давало им всю необходимую реальность, без каких-либо усилий.
Я обнаружил, что мне больше не нужна пища. Все, что мне было нужно – это глаза и мысли тех людей, чье внимание было приковано к моему лицу. Это насыщало меня.
Со временем в автокинотеатр стало приходить все больше людей, и они тоже садились перед моим лицом и поклонялись ему, а я черпал из них энергию и чувствовал себя полнее и сильнее, чем когда-либо.
Меня любили. Любили те, кто сидел передо мной, ел попкорн и конфеты, падавшие с неба, пил напитки, которые лились дождем. Любили, черт возьми, любили. Меня, Попалонга Кэссиди. Любили, обожали и почитали.
Конечно, были и неверующие. Они хотели держаться подальше от моего лица. Видели в нем что-то плохое. Винили кино в том, что с ними произошло.
Конечно же, это нонсенс.
Я позаботился о том, чтобы мои последователи разорвали их тела и съели их кишки, как в «Ночи живых мертвецов». Затем головы этих глупых раскольников были насажены на высокие антенны, которые мы расставили по всему кинотеатру в качестве предупреждения для тех, кто не пожелает стать зрителями, и в качестве вдохновения для остальных из нас.
Я велел своим последователям высечь искры и поджечь пирамиды из телевизоров. У них не должно было быть других богов, кроме меня. Я был богом, и мне не нужны были конкуренты. Никто больше не должен забраться туда, наверх, чтобы увидеть мою Крестную Фею. Никто больше не сможет получить такой же приз.
Все это делало автокинотеатр счастливым местом. Наступила новая эра. Я был ее мессией. Являлся отпрыском Продюсера и Великого Режиссера, кем бы они ни были, и моя работа заключалась в том, чтобы развлекать зрителей. И я планировал устроить своим небесным родителям по-настоящему грандиозное шоу.
А теперь небольшая рекламная пауза.