За окном простирался довольно красивый пейзаж. Огромные деревья устремлялись в голубое, как глаза у шведов, небо, а вдоль шоссе росла трава, такая высокая и острая, что походила на зеленые шипы.

После того, как я просидел в автокинотеатре невесть сколько времени, когда небо над головой было черным как смоль, а люди толпились так близко друг к другу, что нельзя было почесать задницу, не задев локтем соседа, я, наверное, должен был быть благодарен. Никто не пытался распять и съесть меня, а это уже чего-то стоило. Но, несмотря на всю свою красоту, пейзаж казался каким-то необъяснимо искусственным. Знаете, как на съемочной площадке, где деревья и трава настоящие, а небо какое-то слишком голубое и идеальное. Это напомнило мне старую гравюру, однажды увиденную в журнале по искусству. Она была сделана веке в 16-м, а может, и раньше. На ней был изображен монах, стоящий на четвереньках и просовывающий голову сквозь свод ночного неба и рассматривающий находящиеся на другой стороне всевозможные шестеренки и механизмы, которые заставляли мир работать, двигали по небу солнце и луну, зажигали звезды, создавали свет или тьму.

Пока мы ехали, я думал о динозавре, о том, как он шел, и мысли кружились в моей голове, подобно ветряным вертушкам в ураган. Тираннозавр двигался плавно, но немного механически. И когда он переходил дорогу, разве я не слышал какой-то гул, похожий на тихое жужжание часов, работающих от батарейки?

Наверное, нет. Но мне то и дело снились те пузырчатые инопланетяне, со щупальцами и глазами на стебельках, которые проделывали с нами все это, превращали нас в звезд своих малобюджетных фильмов. И если эти сны были не просто снами, если на самом деле я подключился к их мыслям, то они вполне могли снова проделывать с нами то же, что и в автокинотеатре. Малобюджетные фильмы почти всегда показывают на двойных сеансах, не так ли?

Более странным, чем эти сны, было мое желание кого-нибудь увидеть. Имею в виду кого-то не из автокинотеатра. Тамошний народец был в моем черном списке. Я хотел увидеть кого-то из внешнего мира, кого-то, кто мог бы заставить меня почувствовать, что это не просто съемочная площадка. Думаю, мне стало бы легче, если б я увидел хотя бы пару пивных банок или пакетов из-под чипсов, валяющихся у дороги или застрявших в ветвях деревьев. Это уверило бы меня в том, что где-то рядом есть человечество, готовое испортить все, что попадется под руку. Ничто не пробуждает в человеке потребность рубить деревья, вытаптывать траву, убивать животных и разбрасывать пустые пивные банки так, как это делает девственная природа. Поэтому я был абсолютно уверен, что здесь, в радиусе ста миль, нет ни души.

Не считая, конечно же, тех, кто выехал из автокинотеатра раньше нас. Они еще не успели вернуться к своим естественным привычкам. А после всех этих испытаний вряд ли у кого-то нашлась банка из-под пива или обертка, которую можно было бы выбросить. Все, что можно было съесть или выпить, было съедено в автокинотеатре, а тара и обертки выброшены там же.

Поэтому люди, едущие впереди нас, вынуждены были бороться с инстинктом мусорить. Хотя я полагал, что со временем этот инстинкт станет слишком сильным, и они начнут выбрасывать свою одежду или съезжать на обочину, чтобы сжечь свои запасные шины и оставить в качестве следов своего пребывания почерневшие, с комьями налипшей жженой резины каркасы.

Мы ехали довольно долго, и когда уже стемнело, Глашатай спросил:

– Может, нам стоит найти место для ночевки?

– Сомневаюсь, что нам попадется много мотелей, – сказал я.

Солнце садилось, как мне показалось, на севере, и я упоминаю об этом, поскольку, когда мы въезжали в автокинотеатр, шоссе шло с севера на юг, а когда выезжали, то двигались в том направлении, которое раньше было северным. Но, будучи человеком привычки и не желая доставлять удовольствие инопланетным киношникам тем, что я это заметил, я переориентировался и назвал направление, в котором садилось солнце, западным.

К тому же никогда не знаешь, когда кто-то может спросить у тебя дорогу.

Глашатай нашел место у шоссе, где джунгли расступались, и открывалось широкое пространство с высокой травой. Он остановился, припарковался, обошел машину и помог мне выбраться.

Пробитые при распятии ноги затекли и болели, поэтому идти я не мог. Мог лишь стоять, немного наклонившись и опираясь на кузов.

Поскольку обезумевшая толпа раздела нас, Глашатай прорезал в одеялах отверстия для голов и надел их на меня, Боба и Сэма вместо одежды. Воспользовавшись моментом, я задрал подол своего стильного одеяния, чтобы отлить.

Глашатай обошел вокруг фургона, открыл заднюю дверь и помог Бобу выбраться. Тогда мы с Глашатаем и узнали про Сэма.

– Едва мы успели отъехать, – пояснил Боб, – как он фыркнул один раз, обделался и отправился на небеса. Или туда, куда уходят такие мудаки, как он. Я не буду по нему скучать.

Таким вот сентиментальным был Боб.

Когда Глашатай прислонил его к кузову рядом со мной, он тоже приподнял край своего одеяла, чтобы отлить. Если б я подождал его пару минут, мы могли бы сделать это вместе.

Глашатай вернулся в задний отсек фургона, и Боб обратился к нему:

– Я знаю, что это хлопотно, и мне не хотелось бы просить тебя, поскольку ты был так добр к нам и все такое, но…

– Не мог бы я убрать дерьмо Сэма из заднего отсека? – спросил Глашатай.

– А еще говорят, что телепатии не существует, – сказал Боб.

Глашатай взял Сэма за лодыжки и выволок из фургона. Тот ударился о землю так сильно, что я вздрогнул. Глашатай перетащил его на траву, сорвал с него одеяло, вернулся к грузовику и прибрался там по мере возможности. Пахло, конечно, не как парфюмерный прилавок в магазине «Джей Си Пенни», но все равно лучше, чем было.

Боб опустился на землю, чтобы сесть, и я сделал то же самое. Мы сумели вытянуть ноги перед собой не морщась и без лишних стонов.

Боб посмотрел на тело Сэма в траве и щелкнул языком.

– Черт знает что, правда, Джек? Прожил тяжелую жизнь, потом умираешь и обделываешься. В смерти нет ничего достойного, как ни крути…

– Может, и нет ничего достойного, – сказал я. – Но по крайней мере тебе больше не будут звонить продавцы алюминиевого сайдинга.

– У меня для тебя хорошие новости, – сказал Боб. – Нам они все равно уже не будут звонить, и мы живы.

– Это потому, что у нас нет телефона, – сказал я. – Если наткнемся на телефон, они до нас дозвонятся, можешь не сомневаться.

Боб обратился к Глашатаю:

– Ты же похоронишь старого пердуна, верно?

Из задней части фургона появился Глашатай. Зрелище было то еще. Он был костлявым, как труп месячной давности, и приятным цветом лица тоже не отличался. Одежда и обувь все еще были на нем, но держались, похоже, только за счет грязи на теле, и еще надежды. Волосы у него были длинные, нечесаные и редеющие. Борода напоминала гнездо. В руках у него было испачканное дерьмом одеяло, и он бесцеремонно бросил его в траву, что вселило в меня некоторую надежду. Человечество снова было на подъеме.

– Ты какой-то слишком уж настырный, Боб, – сказал Глашатай.

– Я же не говорю, что ты обязан его хоронить…

– Очень великодушно с твоей стороны.

– Я просто предлагаю. Если б у меня были здоровые руки и ноги, я бы сам это сделал.

– Угу.

– Действуй, как подскажет совесть.

Глашатай пробурчал что-то себе под нос, затем полез в задний отсек грузовика и достал оттуда шиномонтажный домкрат.

– Эй, забудь об этом, – сказал Боб.

С помощью домкрата Глашатай снял с заднего правого колеса ступичный колпак. Отнес его на траву и бросил рядом с Сэмом. Затем, ругаясь, начал выдергивать траву. Наблюдать за этим было довольно интересно. Время от времени он бросал пучок травы с грязными корнями в сторону Боба, и тот приземлялся рядом с его израненными ногами, либо попадал в стоящий рядом грузовик. Боб начал двигать головой, как нервная анаконда.

Думаю, Глашатай мог бы попасть в него, если б захотел. Далеко бросать не нужно было. Но, скорее всего, он просто пытался заставить Боба нервничать, что вполне можно было понять. Боб не всегда проявлял лучшие человеческие качества.

Что касается меня, то я старался сидеть непринужденно, держа на коленях пробитые руки, изучал запекшиеся раны на их тыльной стороне, в тех местах, где их пронзили гвозди.

Расчистив от травы приличный участок, Глашатай взял ступичный колпак и принялся, не переставая ругаться, копать им землю. Вышвыривал выскобленную грязь себе под ноги, как собака, закапывающая кость.

Уже почти стемнело, когда он закончил копать могилу. Она была не очень большой, напоминала, скорее, неглубокую траншею. На севере, как раз в том направлении, где заходило солнце, и которое я раньше решил назвать западным, взошла луна. Мне привиделось, что мои реальные или воображаемые многоглазые, пузырчатые инопланетяне дергают своими щупальцами рычаги, нажимают кнопки, заставляют крутиться скрипучие шестеренки, и начинается прощальный закат солнца и восход луны, проливающей свой свет, словно жидкий крем, на место последнего упокоения Сэма.

Схватив Сэма за шею, Глашатай потянул его к траншее. Тело зашуршало по траве, как змея. Глашатай лицом вниз перекатил его в яму. Ноги Сэма торчали с одного конца, а левая рука высунулась из могилы и лежала так, что казалось, будто он хочет выбраться из ямы, как только соберется с силами.

– Придется еще покопать, – сказал Боб.

Глашатай медленно повернулся и посмотрел на Боба. Лунный свет, освещавший его лицо, делал его похожим на человека, с которым лучше не шутить. Я надеялся, что он понимает, что мнение Боба – это мнение Боба, и я не имею к этому никакого отношения.

– А может, и нет, – сказал Боб. – Черт, да просто набросай немного травы там, где неровно, и пошло оно все.

Глашатай вернулся к работе, взялся за высунувшуюся руку Сэма и грубо загнул ему за спину, как ребенок свою половинку «косточки желаний»[8]. Рука хрустнула так громко, что по спине у меня пробежал мороз. Глашатай прижал ее к спине Сэма, поставил на нее ногу и стал давить, раскачиваясь взад-вперед, пока она не осталась на месте. Затем согнул слишком длинные ноги Сэма в коленях, сложив их так, что подошвы ступней коснулись задней поверхности бедер, сел на них и принялся с силой подпрыгивать.

Всякий раз, когда Глашатай вставал, чтобы осмотреть свою работу, ноги Сэма медленно поднимались обратно. Наконец Глашатаю надоело. Он прыгнул на них в последний раз, поднялся, взял ступичный колпак и начал соскребать землю в траншею, а в завершение забросал ее вырванной травой.

Думаю, могила получилась ничего, поскольку это было лучше, чем лежать голым в траве рядом с обосранным тобой одеялом. Вот только неприятно было видеть торчащие в лунном свете ступни Сэма и часть его лодыжек. Если б кто-нибудь из родственников Сэма был рядом, думаю, им бы это не понравилось.

Видимо, Глашатай почувствовал то же самое, потому что взял ступичный колпак и водрузил его на ступни Сэма вместо надгробия. И хотя вариант был не идеальный, теперь все выглядело поприличнее.

Не говоря ни слова, Глашатай обошел грузовик и забрался внутрь. По покачиванию кузова я понял, что он улегся на переднее сиденье.

Боб наклонился ко мне и спросил:

– Как думаешь, ничего страшного, если я попрошу его помочь нам забраться в фургон?

– Может, не сейчас? – ответил я.

Из кабины до нас донеслось ворчание Глашатая, что-то про «неблагодарных уродов», и мы с Бобом замолчали.