Попкорновый Король был счастлив.

Он был улыбчивый чувак – обоими ртами – и мог нести всякую чепуху. Я имею в виду, скажем, вы живете в этой маленькой вселенной автокинотеатра, а может, в микровселенной вашей машины или грузовика, и все, что у вас есть, это фильмы. У вас нет настоящей пищи, вместо необходимой жидкости вы пьете газировку, у вас в крови предельное количество сахара, и надежда давно вас оставила. У вас есть лишь этот голос, плавный, как изгиб бедер старлетки, мягкий, как утиный пух, пьянящий, как ром с медом. Голос, который льется из динамика, затекает вам в уши, и кристаллизуется вокруг мозга, подобно сахарной корке вокруг цуката.

Голос Попкорнового Короля, говорящий, как обстоят дела, предлагающий вам узнать правду, говорящий, что он любит вас, что будет вас кормить и заботиться о вас. И все, что вам нужно сделать, это ответить ему взаимностью. И вам необходимо лишь понять, что то, что вы видите на экранах – это видения богов, то, как устроен мир, то, как вы должны жить, ибо так говорит мессия, Попкорновый Король.

Да, Попкорновый Король был счастлив.

И он был безумен.

И он помог сделать всех еще более безумными, чем они уже были.

Сдайте назад.

И подумайте.

По-моему, именно так это произошло; рождение Попкорнового Короля.

Итак, Уиллард и Рэнди поднимаются на крышу во время грозы, бродят там, обезумев от нездоровой пищи. Они – паразиты, кормящиеся друг другом, пытающиеся сделать нечто целое из двух половинок.

Они бродят там, на крыше, зачистив палатку при помощи ножа, после всех тех убийств. И возможно, в глубине души осознают, что им не нравится то, что они творят. А может, они, как и я, так накачаны сахаром, что им все кажется зашибись. А может, им глубоко на все плевать.

Что ж, сложите все это вместе, добавьте их нестабильность, и получите совершенно отъехавшую парочку. Или, говоря приличным языком, «двух молодых людей на грани нервного срыва».

А еще эта гроза, треск, шипение и хлопки. Вспышки молний освещают небо. Словно лист металла, грохочет гром. Теми парнями на крыше едва ли движет нечто большее, чем импульсы первобытного мозга; та его часть, которая отвечает за примитивное выживание.

Поэтому они кричат на грозу (видите ли, их бесит шум), называют ее по-всякому. И возможно, это неспроста, поскольку боги категории «Б» там наверху ждут какого-то сюжетного поворота. А может, им просто не нравится, что с ними так разговаривают… Возможно, нет никаких богов категории «Б», и мои сны – это просто сны, и нам с Бобом лишь показалось, что мы видели щупальца, торчащие из черноты. И то, что выскочивший разряд поразил наших парней, сделав из них одно могущественное существо, это просто несчастный случай.

Они свалились в люк, дымясь, как бекон на сковородке. И они больше не злые и не сбитые с толку, но и не просто поджарились. Им была дана сила, и эта сила выпрямила их перекрученные мозги. Пробежала по ним, подобно быстрому и веселому раковому заболеванию, распространяя маленькие ростки энергии от головы к голове, от носков к носкам.

Сейчас они – один сплошной жуткий уродец, но это их не беспокоит. Они чувствуют себя вполне прилично. В их воображении они – лапочки. Такие милые, у одного – один глаз в центре лба, у другого нет глаз вообще, лишь две дыры, сочащиеся дымящейся слизью.

Их мозги уже не работают независимо друг от друга; тот веселый рак пустил сквозь них свои щупальца, поэтому их серое вещество функционирует как единый орган. Глаза Рэнди – это глаза Уилларда. Мышцы Уилларда отвечают потребностям Рэнди. Поэтому их уже не двое, теперь они – одно целое. Скажем, у его ног лежит несколько зернышек попкорна, заряженных электрическим током. Они высоко подскакивают, приветствуя его («возьми меня, возьми меня»), и он думает, «а веселые штучки, эти зернышки попкорна, не назваться ли мне Попкорновым Королем?»

Попкорновый Король безмерно счастлив, поскольку чувствует, будто услышал главную шутку от главного шутника, и прекрасно понял, в чем ее соль.

Теперь он знает, что является Избранным. Чувствует, что то, что привело его по лестнице на крышу, это больше, чем замешательство. Это было предопределено. Судьба.

Да, это так. Он снова думает об этом. Судьба.

Он чувствует, как сеть чистой энергии спиралью проходит сквозь него, заменяя кровь и кости чем-то новым; чем-то, что делает его хозяином своей плоти (татуировки извиваются, как личинки в навозе).

Воздух вокруг него гудит от синего электрического тока. (И пока я строю здесь гипотезы, фанаты спорта, давайте представим, как эти бумажные летучие мыши порхают вокруг его головы, а эти бумажные черепа катаются у него возле ног и кусают его за пятки, словно радостные щенки.) Он идет по палатке и видит всю эту бойню: менеджера, пробившего лицом стеклянный прилавок и залившего конфеты и коробки со сладостями кровью, которая загустела, словно холодный соус; маленькую девочку, забитую до смерти ногами и похожую на земляничную мякоть; других мертвецов, включая Конфетку (похоже, я увижу ее труп в витрине, вывешенный там, как призовой кусок мяса в лавке мясника).

Он идет сквозь голубой воздух в кинобудку, сопровождаемый летучими мышами и черепами, и видит, что там стоят три проектора, направленных, словно лучевые пушки, в разные стороны, на три шестиэтажных экрана.

Подходит к маленькому окошечку возле одного из проекторов, смотрит в него и видит на экране «Техасскую резню бензопилой». Подходит к другому и видит заключительную часть «Я расчленил маму». Смотрит в третье окошко и наблюдает «Кошмар дома на холмах».

Удовлетворенно вздыхает. Это – его владение. Его тронный зал. Эта чертова палатка. А все эти люди, которые смотрят фильмы, являются его подданными. Он – их Король, их Попкорновый Король. И он тот еще весельчак.

Но что это? Кучка толстяков кругами разъезжает на мотоциклах перед его дворцом, обзывает его по-всякому (неужели один из них действительно назвал его «собачьей блевотиной»? Похоже на то), кричит, чтобы он выходил.

Людишки расстроены. Назревает мятеж. Смерды бунтуют.

Пора пресечь это дерьмо в зародыше.

Поэтому он выходит наружу с пистолетом, слившимся с рукой, татуировки извиваются, слово змеи на раскаленном стекле…

С того момента я уже предоставил вам свидетельства очевидца.

* * *

Когда все закончилось и татуировки вернулись на свои места, Король помахал, вернулся в палатку и закрыл дверь. Боб осторожно перебрался из кузова в кабину, завел грузовик, повернул направо, переехал мертвого байкера и его мотоцикл. Достиг дальнего конца автокинотеатра, у забора повернул направо и нашел передний ряд перед Восточным экраном Парковки А. Мы заняли место рядом с большим желтым автобусом, на борту которого было неряшливо, краской цвета ржавчины написано: «ХРИСТОС – ОТВЕТ НА ВСЕ ТВОИ ВОПРОСЫ, ВОТ ЧТО Я ПЫТАЮСЬ СКАЗАТЬ ТЕБЕ». Ниже, грязно-белыми буквами, только уже не так крупно, добавлено: «РАЗВЕ БЫТЬ БАПТИСТОМ НЕ КРУТО?»

С другой стороны от нас стоял старенький «Форд». Он казался пустым. Владельцы либо были мертвы, либо присоединились к остальным и перебрались в новое место.

Боб снял со стойки колонку, скорее по привычке, установил ее в окошке, включил на полную мощность, и мы стали смотреть «Зловещих мертвецов». Эш, главный герой, засовывал руку в зеркало, и оно превращалось в жидкость.

Мы сидели, ничего не соображая, пока Боб, наконец, не сказал:

– Не думаю, что переезд сюда чем-то поможет, но мне захотелось сменить обстановку… Возможно, забыться… И я не думаю, что его татуировки смогут забраться так далеко… между палаткой и нами слишком большое расстояние.

– Согласен, – произнес я.

Из всей территории автокинотеатра это место можно было назвать лучшим, хоть и с натяжкой, укрытием. По какой-то причине возле Восточного экрана творилось гораздо меньше безобразий. Конечно же, здесь тоже происходило всякое (об этом месте нам рассказал всезнающий Глашатай). Но по сравнению с остальной территорией Парковки А, не говоря уже о Парковке Б, тут было довольно спокойно.

Фильмы менялись, как обычно. И я представлял себе, как Попкорновый Король ходит в кинобудке от проектора к проектору, переключая их по мере надобности. (Разве ему не нужно спать?) Вот тут-то и вступала в игру та часть Уилларда, которая была киномехаником. Он знал, что делать, чтобы все работало.

Большую часть времени мы с Бобом дремали, а когда терпеть голод уже не было сил, забирались в кузов, ложились и ели, медленно пережевывая. Иногда разговаривали, если было, что сказать, слушали звуки фильмов, проникавших в кузов из колонки, установленной в окошке кабины. Дошло до того, что я с трудом уже мог вспомнить, какой была жизнь до автокинотеатра. Я помнил маму и папу, но не мог представить себе их лица, то, как они двигались или разговаривали. Я не помнил друзей и даже подружек, чьи лица раньше постоянно преследовали меня во сне. Мое прошлое исчезало, как испарина от дыхания на холодном зеркале.

А фильмы продолжали крутиться.

* * *

Через определенные промежутки времени задняя дверь стоящего рядом старого желтого автобуса открывалась, и из него появлялся тощий как жердь мужчина в черном пальто, белой рубашке и темном галстуке. Его сопровождала костлявая, широкоплечая невзрачного вида женщина в цветастом домашнем платье и шлепанцах из кожзаменителя. При ходьбе она буквально волочила ноги.

Они шли в центр ряда, где находились другие люди. Собиралась толпа, и мужчина в черном пальто, белой рубашке и темном галстуке вставал перед ними и начинал говорить, оживленно жестикулируя и расхаживая взад-вперед как бентамский петух. Время от времени он указывал на экран с фильмом, затем на толпу. Прыгал, строил гримасы, и к концу своего маленького ритуала увлекался жестикуляцией так сильно, что казалось, будто он отгоняет атакующих пчел.

Когда он утомлялся, на какое-то время присутствующие окружали его плотным кольцом. Когда кольцо распадалось, все выглядели удовлетворенными. Они стояли, пока тощий мужчина, склонив голову, произносил несколько слов, после чего каждый делился своими проблемами.

Всякий раз, когда происходило это маленькое событие, я имею в виду, когда эта парочка выходила из автобуса, и Боб видел их, он говорил: «Что ж, сегодня опять будет молитвенное собрание».

Дошло до того, что меня стало раздражать, что он потешался над ними.

– У них хоть что-то есть, – сказал я. – Вера. Все эти люди не ели целую вечность… с тех пор, как Король захватил палатку, и посмотри, как они себя ведут. Дисциплинированно. Они полны сил и уверенности. А остальные в этом автокинотеатре…

Нередко слышались крики и рев бензопил, и не только с экрана. Время от времени воздух пронзал звук выстрела или доносился шум драки. Но здесь, у Восточного экрана, такого не было.

– Они где-то берут еду, Джек. Одной верой сыт не будешь. Поверь мне.

– Ты должен обладать верой, чтобы судить о ней, – сказал я.

– Думаешь, у тебя она есть?

– Нет, но я хотел бы, чтобы была.

– Это все вранье, Джек. Нет никакой волшебной формулы, никакого способа знать, как быть дальше. Астрология, нумерология, гадание на чайных листьях и крысином помете, все это – одно и то же. Это ничего не значит. Вообще ничего.

Глашатай зашел проведать нас.

Мы стояли, прислонившись к переднему бамперу грузовика, и наблюдали, как люди у Северного экрана носятся, как дикари, убивают друга и ломают машины. Боб держал при себе своего верного спутника 12-го калибра, на тот случай, если оттуда к нам придет компания радикалов, которые захотят убить нас или съесть.

Но никто не приходил.

Я подозревал, что на то было три причины. При каждом экране образовалось собственное сообщество, и как ни странно, все они старались держаться обособленно; предпочитали убивать и есть своих членов. По крайней мере, пока. Во-вторых, у Боба был дробовик, и он походил на человека, который уже им пользовался. И, кроме того, христиане, как я их назвал, создали собственный патруль, который регулярно обходил по периметру Восточный экран. На вооружении у них были, в основном, монтировки, автомобильные антенны и тому подобное, но также имелась пара пушек. Третья причина, по которой нас оставили в покое, была просто моим предположением. Я считал, что наши противники обладают терпением и оставили нас на десерт.

Что ж, как я уже сказал, мы сидели на бампере грузовика, и тут появился Глашатай. Выглядел он неважно. Губы потрескались, глаза впали, словно усохли в глазницах. Чтобы не упасть, он использовал ручку от мотыги. Казалось, каждый шаг давался ему с огромным трудом. Мне очень хотелось дать ему кусочек вяленки, но Боб, словно прочитав мои мысли, быстро посмотрел на меня и покачал головой.

Глашатай подошел к нам и сел рядом с Бобом на бампер, опустил голову, переводя дух.

– Надеюсь, вы, парни, не убьете меня и не съедите, – почти весело произнес он.

– Не сегодня, – сказал Боб.

– Тогда, может, у вас есть какая-нибудь еда для меня? А то я совсем дерьмово себя чувствую. А вы выглядите довольно неплохо. Похоже, у вас есть что поесть.

– Извини, – ответил Боб. – Было, но мы съели. Мы всякий раз откладывали понемногу от того, что получали в палатке, но все уже кончилось. Заначки не осталось.

– Что ж, – сказал Глашатай, – я просто спросил. Это же не больно. Мне больше нет смысла это делать, ходить и сообщать новости. Все сейчас сами себе новости, никто не хочет больше слушать. Все просто хотят убить и съесть меня. Эта ручка от мотыги спасала мне жизнь уже дюжину раз. Возможно, больше. Хотя мне довольно крепко досталось. Кажется, у меня сломаны ребра. Больно, когда глубоко дышу или быстро хожу.

– Что можешь рассказать нам про Попкорнового Короля? – спросил я.

– Он ушел в палатку и больше не выходил. Туда никто не может попасть. На том синем свете вокруг нее можно жарить яичницу. Видел, как один старик сжег себе руку, пытаясь войти туда вслед за Королем и раздобыть еды.

– Тогда почему этот свет не убил Короля? – спросил я.

– Не заставляйте меня лгать. Понятия не имею, – ответил Глашатай. – Может, тогда условия были просто другие.

– Значит, все дело в Короле, – сказал Боб.

– Ну, почти, – произнес Глашатай. – Те тела, которые тигр затащил в палатку. Он питается ими. Повесил их в витрине, и всякий раз, когда я их вижу, мяса на них становится все меньше.

А почему бы и нет, подумал я. Уиллард и Рэнди демонстрировали свою власть, показывали, что у них есть еда. Что она развешена за стеклом, красиво и аккуратно. А все мы – жалкие неудачники, клянчащие зернышки попкорна, убивающие друг друга и отдирающие мясо с костей, словно гиены. Но он, Попкорновый Король, – не такой. У него все чисто и опрятно, хорошее освещение, и он наверняка срезает мясо с помощью ножа. А еще у него есть газировка. Возможно, немного миндаля в шоколаде на десерт.

– А что насчет палатки на Парковке Б? – спросил Боб.

– Снова захвачена, – ответил Глашатай. – Только еды там не осталось. Те Бандитос уже все подчистили. Я не говорил вам, как нашел под одной машиной пакет попкорна несколько фильмов назад? Он был полным на треть. Это было возле Северного экрана. Он просто лежал там, и никто его не видел. В тени колеса, под машиной. Я съел все прямо там, на месте. Блин, а вы неплохо устроились в этой части автокинотеатра, ребята.

– Это только пока, – сказал Боб.

– Почему бы тебе не остаться здесь? – спросил я.

– Я всегда должен находиться в движении. Таков мой путь. К тому же я не уверен, что ваши соседи захотят, чтобы я остался. Когда я приходил сюда и уходил, они не возражали, но я не знаю, как они отнесутся к моему переезду сюда.

– Мы не сможем замолвить за тебя словечко, – сказал Боб. – Мы здесь нижнее звено социальной иерархии.

– Не нужно за меня ничего говорить. Будь, что будет, я должен продолжать двигаться. Вы же знаете, раньше я водил пивной грузовик. Был всегда в дороге… Дважды развелся, поскольку не мог сидеть на месте. Мне нужно всегда находиться в движении. Когда вернусь домой, снова буду везде ездить. Я люблю автокинотеатры по одной причине: ты приезжаешь и сидишь в машине, а когда смотришь фильм, кажется, будто ты едешь по новому миру, или типа того. Нужно лишь положить руки на руль и представить себе… Значит, парни, у вас нет ничего пожевать?

– Ничего, – ответил Боб.

– Тогда поковыляю дальше. Берегите себя. Надеюсь, в следующий раз, когда увижу вас, мы не испортимся настолько, что захотим съесть друг друга.

– Тоже надеюсь на это, – сказал Боб.

С помощью ручки от мотыги Глашатай поднялся на ноги и побрел прочь, вдоль ряда колонок, по направлению к проходу между Восточным экраном и Северным.

– Мы должны были накормить его, – сказал я. – Он плохо выглядит.

– Все здесь плохо выглядят, Джек. Непрактично кормить людей. Даже Глашатая. Иначе он придет в форму, а когда оголодает, даст нам по башке, и заберет все, что у нас есть. Глашатай – нормальный парень, но он – всего лишь человек.

– А ты не очень-то уважаешь этот вид, верно?

– Так получилась, что да, – ответил Боб.

Я думал о христианах, об их собраниях, об их вере. Это давало мне моральную силу. Их поведение убедило меня, что у человечества есть нечто большее, чем хорошая еда, холодное пиво и потрахушки на сеновале. Нечто сильное и благородное. Нечто, что, подобно семени, нуждается в удобрении. И я рассказал обо всем этом Бобу. А он сказал, что, по его мнению, пиво, хорошая еда и потрахушки на сеновале – это просто отлично. А что касается семени, которое нуждается в удобрении, он имел четкое представление, какой тип удобрения лучше всего подошел бы для такого семени.

Разговаривать с Бобом было невозможно. Он был слишком узколобым.

Утомившись, мы пошли спать. Из колонки продолжали греметь диалоги и музыка из фильмов, а мы переносились в ночные страны холодных теней и безрадостных снов. И именно тогда, через динамик к нам проник Попкорновый Король, просочился к нам в мозги и поделился своими планами, сообщил, какую мы сыграем в них роль. Соглашусь, эти планы звучали заманчиво. Он будет присматривать за нами, кормить нас, даст точку опоры для наших жалких жизней. И, конечно, этот голос, этот приятный голос, отчасти это был голос Рэнди, отчасти чей-то еще; может, Уилларда, а может и нет. Мягкий мурлыкающий голос, который дразнил и порол всякую чушь. Всегда находил нужное слово. И эти голоса, полные сладкого яда, жаркие и холодные, принадлежали Попкорновому Королю.