Источники, на которые опирается данное исследование, имеют кое-что общее, что не могло не повлиять на принятую здесь точку зрения. Речь идёт почти исключительно о документах, в той или иной форме исходящих от советского государственного и партийного аппарата: начиная от записей выступлений Сталина и других членов Политбюро и заканчивая докладами работников отдельных партийных комитетов в степи. Авторы документов могли быть убеждёнными коммунистами или карьеристами-оппортунистами, могли думать об интересах дела или только о собственной выгоде, но всё, что они заносили на бумагу, в первую очередь служило для коммуникации внутри аппарата. Чтобы местные и европейские функционеры понимали друг друга, их доклады, письма и телеграммы в основном составлялись на русском языке (нередко плохом). В центральных казахских архивах очень редко встречаются бумаги 1920–1930-х гг., написанные не по-русски или переведённые на этот язык. Таким образом, архивные документы представляют своеобразный, вдвойне внешний, взгляд на степное общество — так сказать, «советский» и «русский». Хранятся они в четырёх центральных российских и казахских архивах, где автор этой работы получал подробные консультации[88].
Здесь не стоит в деталях останавливаться на характеристике отдельных использованных фондов, но один из них нужно отметить особо, поскольку для данной книги он имел огромное значение. Речь идёт о фонде 719 Архива Президента Республики Казахстан, где находятся бумаги казахской Комиссии партийного контроля. Эти документы, доступные лишь с недавних пор, были впервые систематически изучены при работе над книгой и позволяют глубоко заглянуть в недра партийного и государственного аппарата казахской провинции, функционировавшего в кризисный период начала 1930-х гг.
Если казахам-кочевникам и предоставляется слово в архивных документах, то лишь опосредованно. Об их взглядах и реакциях мы по большей части узнаём от других людей. Причины этого можно назвать не задумываясь. Во-первых, функция архивов состоит прежде всего в том, чтобы сохранять ведомственную переписку и документацию. Во-вторых, существует особое обстоятельство, которое имеет прямое отношение к теме данной работы: известно крайне мало личных документов на тему коллективизации и голода в Казахстане[89]. Кочевники жили в среде устной культуры, весьма немногие среди них умели читать и писать[90]. Поэтому письма и дневники тех лет — большая редкость. Вдобавок на теме жертв коллективизации и голода вплоть до распада СССР лежало абсолютное табу. Когда стало возможно говорить о тех временах, большинство современников-очевидцев уже ушло из жизни. Так что свидетельства «палачей» чаще всего — единственное, чем мы располагаем. И зачастую неизвестно, разворачивались ли события именно так, как они описывают, или всё обстояло совершенно иначе. Это прежде всего касается тех случаев, когда предъявляются претензии, выискиваются заговоры и преступные группировки и назначаются виновные. Остаётся только обратить внимание на тенденциозность источников.
При написании географических названий автор ориентировался на советскую практику рассматриваемого периода. Поэтому в тексте книги, как правило, употребляются русифицированные названия местностей и населённых пунктов. Следует сделать одно замечание касательно обозначений административных единиц. После длительной административной реформы 1920-х гг. союзные и автономные республики СССР делились на области, округа и районы. Местная администрация была организована в сельсоветы или аулсоветы[91]. В Казахстане округов с 1930 г. уже не существовало, а области появились только в 1932 г. Следовательно, около полутора лет здесь отсутствовало среднее административное звено между республиканским и районным руководством.
Все даты в тексте приводятся по принятому в Советской России с февраля 1918 г. григорианскому календарю.