С началом Второй мировой войны кочевничество в Казахстане пережило настоящее возрождение[1427]. С зимы 1941–1942 гг. поголовье скота стало стремительно расти, потому что сотни тысяч голов эвакуировались из областей, оказавшихся под угрозой наступления вермахта[1428]. Казахские большевики хотели сделать свою республику «важнейшей животноводческой базой страны»[1429]. Но для громадных стад не хватало ни стойл, ни кормов. Единственная возможность сохранить эвакуированный скот заключалась в его отгоне на летние и зимние пастбища. Даже в тех областях, где уже несколько лет не происходило сколько-нибудь заслуживающих упоминания кочевок, казахи снова вернулись к традиционному способу хозяйствования[1430]. Впервые после голода крупные стада пошли по «старым» степным кочевым маршрутам[1431]. Число скота, круглогодично содержавшегося под открытым небом, постепенно увеличивалось и в 1944–1945 гг. составило почти половину всего поголовья[1432].

Правда, значительная доля эвакуированных животных пала. Они десятками тысяч погибали от холода и голода[1433], а также из-за того, что в колхозах зачастую заправляли неопытные люди, не знавшие, как содержать большие стада в степных условиях. Только за первые семь месяцев 1942 г., по данным казахского Наркомата внутренних дел, пало почти 350 тыс. голов[1434]. Некоторые специалисты-аграрии винили в потерях прежде всего «варварское» обращение колхозников с животными: они не принимали необходимых мер для зимовки, не убирали падаль, способствуя тем самым распространению болезней[1435]. Ещё важнее, что перед скотоводами при возобновлении кочевого способа хозяйствования вставали структурные проблемы: не хватало основных предпосылок, например верблюдов, без которых миграции по степи давались тяжело. Из огромного верблюжьего поголовья, ещё существовавшего к началу 1930-х гг., в 1944 г. осталось не больше 90 тыс. голов[1436].

Несмотря на все недостатки и проблемы, (полу)кочевые формы животноводства теперь находили поддержку. Авторы одного примечательного документа 1945 г., посвящённого хозяйственным перспективам Актюбинской области, объявляли прежний курс на расширение посевных площадей неверным и призывали к переориентации на животноводство. Для этого, писали они, в области исключительные ресурсы, нисколько не исчерпанные, тогда как земледелие требует величайших усилий. За три прошедших десятилетия всего семь раз бывали урожаи, которые можно назвать «хорошими». Крестьяне живут бедно, посевные площади, поголовье скота и численность населения неуклонно сокращаются[1437].

Нужно было что-то делать[1438], и после войны развернулась дискуссия о будущем кочевничества. Этнографы и аграрии обсуждали преимущества так называемого отгонного животноводства[1439]. Необходимо воскресить «существовавшую раньше систему» эксплуатации пастбищ, говорилось в одной из соответствующих статей. Но это возможно лишь в том случае, если для большого числа хозяйств «основной формой будет круглогодичное отгонно-пастбищное содержание скота с гораздо большим радиусом откочёвок»[1440]. Учёные призывали беречь опыт уцелевших скотоводов-кочевников, обращая его на пользу для социалистической экономики[1441]. Явление, полтора десятка лет слывшее олицетворением нецивилизованного быта, которое в лучшем случае молча терпели, но не считали формой хозяйства, заслуживающей публичного обсуждения, теперь превратилось в доказательство превосходства «социалистического» способа производства и достойный вклад в дело защиты родины. Вместе с ним удостоились реабилитации элементы степной культуры, порицавшиеся ранее как символы «отсталости» кочевников. «Юрта, — поведал в ноябре 1945 г. на страницах «Правды» председатель СНК КССР Нуртас Ундасынов, — является наиболее совершенным, незаменимым видом жилища в условиях постоянного передвижения в степи»[1442].

Советское государство приноровилось, по крайней мере частично, к образу жизни кочующих скотоводов, создав для них и их семей специальную инфраструктуру, хоть и скромную: «красные юрты», передвижные медицинские пункты, интернаты[1443]. Заслуженные скотоводы награждались орденами и привилегиями — знаками принадлежности к различным сетям в аппарате[1444], указывавшими, что казахи окончательно советизировались. Оседлость не была отныне обязательным требованием для этого. Главное, что кочевники перестали называться кочевниками: теперь их именовали «специалистами», а их семьи — «бригадами»[1445].