Лежу на спине, уставившись в потолок, лунный свет рисует причудливые узоры сквозь резные ставни. Прохлада воздуха не может охладить жар, который все еще пульсирует под кожей, отзываясь в каждой клеточке моего тела.

Рядом Амир. Он дышит ровно и глубоко, широкая грудь размеренно поднимается и опускается. Но я знаю, что он не спит.

Чувствую это кожей, всеми натянутыми, как струны, нервами. Между нами искрит тот же электрический разряд, что и несколько часов назад, когда мы вернулись из ресторана.

Закрываю глаза, но сон не приходит. Вместо него – воспоминания о том, что произошло сегодня вечером.

Как я стояла перед зеркалом, снимая украшения, а он подошел сзади. Как его пальцы коснулись моего затылка, убирая волосы, и я задрожала от этого простого прикосновения.

– Молчи, – прошептала, увидев в его глазах желание что-то сказать. – Ничего не говори. Иначе между нами будет скандал.

И он послушался. Амир Демир, привыкший к тому, что весь мир склоняется перед его волей, промолчал.

Но его тело… его тело кричало громче любых слов.

Я помню каждую деталь. Как дрожали его руки, когда он расстегивал молнию на моем платье. Как он замер на мгновение, когда ткань упала к моим ногам, обнажив кружевное белье. В его дыхании чувствовался голод – не просто физический, а нечто более глубокое, первобытное.

В его глазах горел огонь, темные зрачки расширяются, поглощая радужку, а на скулах заиграли желваки. Я никогда не видела мужчину в таком состоянии – на грани контроля, готового сорваться в пропасть желания.

– Элиф, – выдохнул он мое имя так, словно это была молитва или проклятие.

Но я снова приложила палец к его губам и покачала головой. Слова все разрушили бы. Сделали бы происходящее реальным, заставили бы нас признать то, что мы еще не были готовы признать.

Тогда он схватил мою руку и прижал ладонь к своей груди, где под черной рубашкой бешено колотилось сердце. Его сердце билось ради меня. Из-за меня. И в этом жесте было больше признаний, чем в тысяче слов.

Его губы накрыли мои – жадно, отчаянно, словно он пытался поглотить мою душу. Я ответила ему с той же страстью, цепляясь за плечи и притягивая ближе. Между нами не осталось места ни для воздуха, ни для мыслей, ни для сомнений.

Потом он поднял меня на руки, понес к кровати. Но не бросил, как в первую ночь. Он бережно опустил меня, словно самое дорогое сокровище, и просто стоял рядом, глядя на меня.

В его взгляде было столько эмоций: желание, нежность, что-то похожее на благоговение. И боль. Странная, щемящая боль, которую я не могла понять.

Потянулась к нему, начала расстегивать его рубашку. Пуговицы поддавались медленно, а мои пальцы дрожали от волнения. Когда ткань наконец упала на пол, я замерла, разглядывая его торс.

Шрамы. Множество шрамов – тонких, как ниточки, и широких, рваных, словно от ножа. Карта его жестокой жизни, написанная на коже. Я коснулась одного из них – длинного, пересекающего ребра, – и он вздрогнул.

– Больно? – прошептала я.

Он покачал головой и накрыл мою руку своей.

– Только когда ты не прикасаешься, – хрипло ответил он.

И тогда я поцеловала каждый шрам. Медленно, нежно, чувствуя, как он напрягается под моими губами. Его дыхание стало прерывистым, а руки сжали мои распущенные волосы.

Когда я добралась до самого большого шрама – в форме звезды на левом плече, – он не выдержал. Схватил меня за плечи, развернул и прижал к кровати, нависая сверху.

– Ты сводишь меня с ума, – прорычал, впиваясь губами в мою шею. – Совершенно, безнадежно с ума.

Его поцелуи были жадными, требовательными. Амир оставлял на моей коже следы – засосы, легкие укусы, – словно метил свою территорию. А я… я просила еще.

– Амир, – выдохнула, выгибаясь под ним. – Пожалуйста…

Он застонал – низко, гортанно, этот звук шел откуда-то из глубины его души. Он сорвал с меня белье – торопливо, почти грубо, ткань затрещала в его пальцах. Затем сорвал остатки одежды с себя.

А потом была боль. Острая, пронзительная, когда он вошел в меня одним мощным толчком. Я вскрикнула, вцепившись в его плечи, и он замер.

– Прости, – прошептал он, целуя мои мокрые от слез щеки. – Прости, я не хотел… не мог больше ждать…

Но боль быстро отступила, сменившись чем-то другим. Полнотой. Единением. Ощущением, что мы стали одним целым.

Сначала он двигался медленно, давая мне привыкнуть. Каждый толчок был точным, выверенным, направленным в те места, от которых я задыхалась от удовольствия. Его темные глаза не отрывались от моего лица, изучая каждую эмоцию, каждое изменение в выражении.

– Смотри на меня, – приказал он, когда я попыталась закрыть глаза. – Всегда смотри на меня, когда я внутри тебя.

И я смотрела. Смотрела, как его лицо искажается от напряжения, как на лбу выступают капли пота, как он борется с собой, сдерживая первобытные инстинкты.

Но потом контроль ускользнул от него. Движения стали более резкими, глубокими, и из его горла вырвался тот самый рык – низкий, животный, полный отчаянной потребности. Это был звук мужчины, дошедшего до предела, человека, который больше не мог притворяться цивилизованным.

– Моя, – рычал он в такт толчкам. – Только моя. Навсегда моя.

Слова обжигали сильнее, чем его прикосновения. В них была одержимость, собственничество, но и что-то еще. Что-то, что заставляло мое сердце биться чаще, а тело – реагировать на каждое его движение.

Огразм настиг меня внезапно. Весь мир взорвался белыми искрами, и я выкрикнула его имя так громко, что наверняка разбудила половину дома. Он последовал за мной, изливаясь в меня с протяжным стоном, который звучал как имя, как молитва, как клятва.

А потом была нежность.

Он целовал каждое место, где оставил укус. Зализывал каждую метку, которую оставил на моей коже. Его губы скользили по моему телу – от лба до пальцев ног, – словно он хотел запомнить меня всю, каждый изгиб, каждую родинку.

– Больно? – шептал он, касаясь синяка на бедре, который сам же и оставил.

– Нет, – ответила я, хотя это была неправда. Болело. Но эта боль была сладкой, она напоминала о том, что между нами произошло.

Он понимал. Всегда понимал, даже когда я пыталась солгать. Поэтому он прижался губами к синяку и поцеловал его так нежно, что у меня защипало в глазах.

Потом он притянул меня к себе, укутал одеялом и просто держал в объятиях. Его сердце билось у меня под ухом – ровно, успокаивающе. Одной рукой он гладил меня по волосам, другой – по спине.

– Спи, – прошептал он в темноту. – Я здесь. Я никуда не уйду.

Но как я могу спать после всего, что произошло? Как я могу закрыть глаза и притвориться, что ничего не изменилось?

Сейчас, лежа рядом с ним в предрассветной тишине, я чувствую каждое место, где он прикасался ко мне. Кожа все еще горит, между ног ноет от сладкой боли, а в груди что-то трепещет – то ли страх, то ли предвкушение.

Неужели это любовь? То, что я вижу в его глазах, что чувствую в его прикосновениях? Неужели каменное сердце теневого короля Стамбула действительно способно на такие чувства?

И что еще страшнее – неужели мое собственное сердце отвечает ему взаимностью?

Внутри все переворачивается от противоречий. Я должна ненавидеть его. За Мехмета. За разрушенную жизнь. За клетку, в которую он меня посадил.

Но как можно ненавидеть того, кто смотрит на тебя, как на чудо? Кто дрожит от одного твоего прикосновения? Кто рычит твое имя в момент экстаза так, словно без тебя не может жить?

Воспоминания снова накатывают волной. Как он входил в меня снова и снова. Как каждый раз он был разным – то жестоким и требовательным, то невероятно нежным. Как он шептал мое имя в темноте, думая, что я сплю.

«Элиф… моя Элиф… что ты со мной делаешь?»

А я лежала, притворяясь спящей, и чувствовала, как его пальцы осторожно касаются моего лица, как он целует меня в лоб – так нежно, словно боится разбудить.

Даже сейчас, вспоминая об этом, я чувствую, как внизу живота разливается знакомое тепло. Соски болезненно твердеют под шелковым одеялом, а между ног пульсирует предательское желание.

Я невольно вздыхаю, пытаясь унять эти ощущения.

И тут Амир открывает глаза.

Он медленно поворачивается ко мне, как хищник, почуявший добычу. В темноте его взгляд кажется еще более пронзительным. Он молчит, но в его глазах читается все – и понимание того, что со мной происходит, и его собственное желание, которое он изо всех сил пытается контролировать.

Мы молча смотрим друг на друга, и я чувствую, как между нами нарастает напряжение. Его взгляд скользит по моему лицу, задерживается на губах, которые я невольно приоткрываю, опускается к шее, где под тонкой кожей бешено бьется пульс.

В его глазах столько всего: голод, который он даже не пытается скрыть; нежность, которая пугает меня своей искренностью; собственничество, напоминающее о том, что я принадлежу ему; и еще что-то – похожее на боль, на отчаяние.

И вопрос. Безмолвный вопрос, на который я не знаю ответа. Который может разрушить нас обоих.

Прикусываю губу, чувствуя, как краска заливает щеки. Это безумие. Мы лежим рядом, он смотрит на меня таким голодным взглядом, а я готова снова раствориться в его объятиях, забыв обо всем на свете.

Заставляю себя отвернуться. Переворачиваюсь на другой бок, отворачиваюсь от него, хотя каждая клеточка моего тела протестует против этого решения. Закрываю глаза, пытаюсь замедлить дыхание, убедить себя, что мне нужно поспать.

Утром. Утром я подумаю обо всем этом. О том, что происходит между нами. О том, что это может значить. О том, как жить дальше, зная, что…

Что я пропала.

Чувствую, как кровать слегка прогибается – Амир тоже поворачивается. Его дыхание касается моего затылка, оно теплое и ровное. Он не прикасается ко мне, но его присутствие окутывает меня, как невидимый кокон.

Я понимаю с ужасом и странным облегчением одновременно, что я действительно пропала. Потому что, несмотря на все противоречия, боль и путаницу в голове, здесь, в этой постели, рядом с этим сложным, опасным мужчиной, я чувствую себя… цельной.

Как будто часть меня, о существовании которой я даже не подозревала, наконец встала на свое место.

И это пугает больше всего остального.