Жизнь та еще сука!

Ощущение, будто меня сожрали изнутри и оставили одну оболочку.

Если бы тот склад оказался складом Дашкиного бати… это был бы полный пиздец.

Дно, о которое я ударился бы и уже не всплыл.

И так чуть не сказал ей что к чему. Смотреть ей в глаза и врать – испытание хуже нет.

Чувствую себя последней мразью.

Мразью, которая не достойна ее, а отпустить не может.

Потому что Даша единственное, ради кого я вообще просыпаюсь по утрам.

Она – маяк, на который я плыву в своей беспроглядной тьме. И если его отключить, я пропаду. Исчезну. Утону.

Остается надеяться, что дядя Паша не нароет ничего на тех, кто сегодня вынес склад. Потому что это будет конец.

Не знаю, какие планы у жизни были на меня в момент моего рождения. Иногда кажется, что кто—то на мне хорошенько отыгрался. Потому что едва мне только удаётся сделать хотя бы небольшой шаг вперед, как меня оттаскивают назад. И не просто оттаскивают, а швыряют о землю с такой силой, что из глаз искры летят.

Вот и сейчас происходит тоже самое.

Я только посмел позволить себе мысль, что распетлял этим делом с Тихим, как кто—то там сверху или снизу надо мной откровенно поржал.

В полном раздрае захожу домой, снимаю кроссовки, куртку и уже собираюсь отправиться к себе, как слышу приглушенный стон.

Мама, понимаю сразу.

– Мам, – зову ее, разворачиваясь к родительской спальне.

Вместо ответа раздается еще один болезненный полустон, полувсхлип.

Тревога хлёстко ударяет по венам.

– Мама! – срываюсь быстрее.

Влетаю в комнату – и сердце пропускает удар.

Мама лежит на кровати, свернувшись в тугой болезненный клубок. Руки судорожно прижаты к животу, лицо пепельного цвета, губы побелели. Она еле слышно стонет, как будто более громкий звук может разорвать её на части.

Меня невидимой силой швыряет к ней.

– Мама, что? Живот? – падаю перед кроватью на колени.

– Да, – отвечает, поморщившись, – не могу, Руслан. Больно.

От того, как она вся сжимается, меня охватывает паника.

Рывком встаю с кровати и вызываю скорую. От напряжения передвигаюсь как робот.

Стараюсь выключить эмоции, потому что ни к чему хорошему они не приведут, но только хрен что получается.

Пока едет машина едет, возвращаюсь к маме.

– Мам, ты как? – стараюсь звучать спокойно, потому что последнее что ей нужно – моя паника.

Но мама не отвечает. Только утыкается лицом в подушку, выворачивая меня своей болью наизнанку.

Протягиваю дрожащую руку и убираю у нее с лица волосы.

От того, какая она горячая меня и самого бросает в жар.

Трогаю лоб. Кипяток.

Блядь.

Говорил же – к врачу надо было давно идти!

– Батя! – ору не своим голосом, только сейчас вспомнив, что он должен быть дома.

В ответ тишина. Не дома.

Логически можно было догадаться, конечно, раз он не с ней, но сейчас я и логика далеки друг от друга.

– Ммм, – корчится от боли мама.

– Потерпи мам, скорая едет. Терпи.

Сжимаю кулаки и челюсти, усевшись перед ней на полу.

Если бы хоть знать как помочь или ослабить боль, я бы всё сделал.

Где мать их эти врачи, когда они так нужны? Мысленно ору, а внешне покачиваюсь вперед – назад, сцепив на коленях руки.

– Ты главное держись, мам.

Смотреть на неё сродни пыткам. Внутри спазм за спазмом прохватывает в ответ на её страдания.

Вот когда нужна машина. Я бы уже сам её отвез.

Встаю, меряя шагами комнату. Чувствую себя загнанным зверем. Когда нужно действовать, а я не знаю блядь как.

Когда наконец за забором раздается звук клаксона срываюсь к двери.

Босиком несусь к калитке.

– Что так долго? – рявкаю, пока врачи идут за мной.

– Ты погоду видел, парень? Скажи спасибо, что вообще доехали!

Быстро входим в дом.

– Туда, – веду за собой в спальню.

Врач подходит сразу к кровати, осматривает маму. Я отхожу, чтобы не мешать. Из угла слежу за всем, а кажется будто на экране телевизора всё происходит. Нереально. Не с нами.

– Как давно острая боль?

– Час, – только и может ответить мама.

– Час!? Что ж ты тянул – то, а? – с укором смотрим на меня врач, – тут время идет на минуты. У нее давление падает, – бросает напарнику. – Быстро, на носилки. Похоже на прободение или перитонит.

– Чего?! – у меня всё внутри обрывается.

Пока они перекладывают маму, я стою в проходе, вцепившись в косяк. Колени ватные. Мир рассыпается кусками.

– Ты с ней? – спрашивает врач на выходе.

Киваю.

– Тогда надевай куртку и вперёд. В приёмный покой на срочную операцию.

Хватаю куртку. Телефон в карман. Иду за ними как на заклание.

Поездка в скорой – словно в тоннеле. Мама лежит рядом, вся белая, глаза прикрыты. Я не отрываю от неё взгляда. Слышу гул сирены, но будто через подушку.

Все происходит так быстро, что я не успеваю реагировать.

В больнице нас встречают, забирают маму на каталке. Я мчусь за ними до самого конца коридора, но перед дверьми в операционную меня останавливают.

– Дальше нельзя. Жди здесь.

Остаюсь стоять, как вкопанный. Облокачиваюсь на холодную стену и сжимаю кулаки до боли. Сердце стучит с таким усердием, будто сейчас отрубится. А ему нельзя. Мне нельзя. Я матери нужен.

Нажав кулаками на глаза, давлю рвущийся наружу вой.

Какой—то гребанный пиздец. Непроходящая адская полоса в жизни, которую я не пересекаю, а иду по ней вдоль. И сколько еще идти, один Бог знает.

Если он есть вообще, этот Бог. Раньше я верил, а потом перестал. Потому что надеяться приходится только на себя. Ни помощи, ни надежды. Ни хрена от других не приходит.

Сколько я сижу на стуле в коридоре, не знаю. Ощущение, будто прошла вечность. А это подвешенное состояние как медленная мучительная смерть.

Вытягивает из меня нервы один за другим. Встаю, не в состоянии просто сидеть сложа руки. Еще и отцу никак дозвониться не могу.

Где его носит вообще?

От ярости и безысходности впечатываю кулак в стену. Зажмуриваюсь и вцепляюсь пальцами в волосы.

Ааааа.

– Я так понимаю, это ты приехал со Шмелевой?

Из внутреннего болота выныриваю резко.

Оборачиваюсь и напарываться на врача. Передо мной стоит уставший мужик в помятой шапке и со следами крови на рукавах.

– Я, – срываюсь к нему.

По лицу пытаюсь угадать, что он мне скажет и к чему готовиться. Сердечный мотор работает на всю катушку.

– Ну тихо—тихо. – тормозит он меня. – я так понимаю ты сын?

– Да.

– В общем, слушай внимательно. Мы провели экстренную операцию. У твоей матери прободение дивертикула. На простом языке – в кишечнике образовалось отверстие, через которое пошло воспаление в брюшную полость. Состояние было критическое, но мы успели. Сейчас она в реанимации. Жизни ничего не угрожает.

Я выдыхаю. Резко. Как будто только сейчас вспомнил, как дышать.

– Но, – добавляет, заставляя меня снова напрячься, – ей предстоит непростое восстановление. Мы установили колостому – временно. За которую нужно заплатить. Потому что у нас их считанное количество и применяем мы их только в самых критических ситуациях.

– Заплачу, – выдаю на автомате.

– Это хорошо. Теперь дальше. Через пару месяцев понадобится ещё одна операция, чтобы вернуть всё на место. Кроме того, нужны будут специальные препараты, питание, постоянное наблюдение.

– Сколько? – перебиваю, уже понимая к чему он ведет.

– Я напишу. Вместе с названием лекарств. В аптеке их не продают. Мы заказываем из—за границы. Если у тебя есть знакомые, кто может привести в ближайшие дни, пусть везут.

– Нет.

– Тогда мы начнем давать. Если конечно, у твоей семьи есть на них средства.

– Я найду, – отвечаю без эмоций.

Мои эмоции закончились. Иссякли. Остался только холодный рассудок.

– Договорились. Пойдем со мной в кабинет. Я все подробно распишу. Чем быстрее начнём курс – тем выше шансы, что всё пройдёт без осложнений.