Мы не столько собирали грибы, сколько плутали. Надо было выходить на солнце, а на пути либо непролазный бурелом, либо черно-сизое от голубики (дурницы) болото. Откуда только что и взялось. Я уж и себе, и солнцу перестал верить, лазал на сосну, на триангуляционную вышку. Слепой, что я мог с нее увидеть… Совсем не знали мы этого крыла леса.

Наконец вышли к полю. Вдали виднелась какая-то деревня, в кустах пас коров дядька.

— Как выйти к Яворам? — спросили мы.

Пастух оказался дедком, высоким, худым, в зимней шапке и резиновых сапогах.

— Та́мака Яворы… — Он столь энергично рубанул рукою воздух, что рука заметно потащила его. — За горкой, километров са три.

— Но там болото…

Дедок стал объяснять, как миновать то болото, какой стежечкой идти и где сворачивать, и вновь рубил воздух, и вновь сухая рука тащила его, и я заметил — все время несколько в иных направлениях.

— Вы меня простите, — вдруг засмущался он. — А гадюк на болоте много?

— Вчера одна все сворачивалась на тропе, но это не тут, а сегодня нет, не видели.

— Бр-р!.. — поежилась жена.

Мы показали дедку наши бедные лисички, потом закурили. От коров прибежал веселый кобелек.

— А я пасвил на том болоте коров, — сообщил дедок, по-прежнему смущаясь. — Неколи, в детинстве. В селе вяселле[12], всем же хочется погулять, — вот меня и отправили. У батьки было семь коров, у соседа — три, еще у одного соседа… Коровы, — это не теперь, теперь они одна к одной привычные, — коровы дерутся, но меня не трогают, уважали, наверно, потому что мне мало годов было́. А тут буря! Молния за молнией! Коровы бесятся!.. Что такое, думаю!.. Оказывается, что ни шаг — на гадюку наступаю!.. Вспоминаю детинство…

Мы шли к лесу, оборачивались. Дедка пошатывал ветер, и потому он цепко держался за палку.

Пожалуй, с самого детства он в этом лесе, на этом болоте не был…