«Военное право» Монгольской империи и ее наследников до сих пор не стало предметом специального исследования, несмотря на то что история монгольского военного дела в целом неоднократно оказывалась в центре внимания специалистов – в частности, можно отметить работы А.К. Кушкумбаева, Р.П. Храпачевского, Т. Мэя и др.
Затрагивая вопрос о правовом регулировании военного дела, а также регламентации боевых действий, исследователи констатируют, что базовые принципы правового регулирования военного дела тюрко-монгольских кочевников Евразии были заложены еще в древнетюркском праве торе, применявшемся и в Монгольской империи [Трепавлов, 2015в, с. 65–66]. В дальнейшем Чингис-хан дополнил эти принципы рядом собственных установлений, что позволило ряду авторов сделать предположение о включении норм монгольского «военного права» в Великую Ясу (см., например: [Кушкумбаев, 2010, с. 124–129; Ням-Осор, 2002, с. 122; Храпачевский, 2011, с. 32–33]). Сравнительно недавно был обнаружен необычный документ – своеобразный «военный кодекс», содержащий 17 статей, посвященных организации военной службы, взаимоотношениям солдат с мирным населением и взысканиям за воинские преступления [Сумьябаатар, 2005]. Однако этот документ, дошедший до нас в составе средневекового корейского исторического источника, относится к эпохе империи Юань (предположительно составлен около 1280 г.) и, несомненно, был создан под влиянием китайской кодификационной традиции, как и остальные кодексы династии Юань (см., например: [Head, Wang, 2005, р. 150–174]). Подтверждением тому служит наличие сходных норм в кодификациях других династий Китая – от Тан до Мин. Таким образом, нельзя утверждать, что в Монгольской империи и ее наследниках – чингисидских государствах действовал некий «Воинский устав», о наличии которого (в составе вышеупомянутой Великой Ясы) в свое время сделал предположение Г.В. Вернадский [Вернадский, 1999, с. 123–125].
Не приходится сомневаться, что большинство конкретных норм Чингис-хан и его преемники устанавливали специальными указами – ярлыками – в соответствии с конкретными обстоятельствами. Они могли касаться и количества войск, которое следовало поставить для конкретной кампании, и приготовления для них припасов, и конкретных перемещений воинских соединений (см., например: [Джувейни, 2004, с. 21, 23, 93]). Именно эти ханские распоряжения, как представляется, составляют реально действовавшее «военное право», в котором нашли отражение особенности статуса командующих разного уровня, обязанности воинов во время походов, а также особенности привлечения к ответственности за воинские преступления.
Базовые принципы определения наказаний за правонарушения в период воинской службы и особенно во время военных кампаний в Монгольской империи и ее наследниках, подобно основам организации военного дела в целом, закреплены, по мнению исследователей, в Великой Ясе Чингис-хана. Эти положения, по всей видимости, были общеизвестными, поскольку регулярно применялись на практике.
Францисканец Иоанн де Плано Карпини, посетивший Монгольскую империю в середине 1240-х годов в качестве посла папы римского, приводит в своем отчете ряд таких положений, не упоминая источника, откуда они были взяты, и тем самым подчеркивая их общеупотребительный характер: «Также если кто-то раскрывает их планы, когда они хотят идти на войну, то он получает сто ударов по ягодицам, таких сильных, какие только может дать крестьянин большой палкой. Если же кто из младших совершит какое-нибудь оскорбление, то старшие не прощают его и жестоко порют плетьми… Когда войско находится на войне, если из десяти человек бежит один, или два, или три, или даже больше, все умерщвляются; если же побежит весь десяток, даже если сотня в целом не побежит, умерщвляются все. Коротко говоря, если они не отступают сообща, то все, кто бежит, лишаются жизни. Также если один, или двое, или больше [воинов] дерзко бросятся в бой, а остальные из десятка за ними не следуют, то их также убивают: а если одного или нескольких из десятка берут в плен, а товарищи их не выручают, то они тоже умерщвляются» [Плано Карпини, 2022, с. 142, 154].
Сообщения о привлечении воинов к ответственности на основании Великой Ясы мы встречаем и в ряде восточных источников XIV–XV вв.:
«Когда весть об этом дошла до эмира Кутлуг-шаха, он очень удивился и подстрекнул [свое] войско к битве. [Но] его никто не послушал, и [поэтому] он некоторых из своего войска предал йасе (казнил)» [Хафиз Абру, 2011, с. 34];
«Когда Тезакчи Джелаир и другие бежавшие люди пришли туда, он (эмир Тимур. – Р. П.) выступил перед ними с речью упрека. Амиры сказали: “Пока их дела оставим. Их расспросите после нашего возвращения”. Однако государь Сахибкиран (эмир Тимур. – Р. П.) не остановился и приказал, чтобы их вывели вперед. По йасаку всех побили палкой сзади и спереди»;
«Коча Малика, который отказался спуститься в ров, [эмир Тимур. – Р. П.] приказал побить палками по йасаку и, привязав к хвосту осла, отправил в Самарканд»;
«Джунайд Бурулдай, его брат, Баязид и Мухаммад Дарвеш Тайхани, которые во время похода в Хорезм покинули Джаханшах-бека и с большими трудностями ушли в Хиндустан, после завоевания царевичем Мултана те пришли из внутренней Индии к царевичу (Пир Мухаммаду Джахангиру, внуку Тимура. – Р. П.), и сейчас царевич привел их с собой. Царевич представил их Сахибкирану и просил за них прощения. Сахибкиран, благодаря милости и щедрости своей, простил их вину, их кровь посвятил царевичу и ограничился битьем ясачными палками» [Йазди, 2008, с. 63, 76, 227].
Таким образом, можно сделать вывод, что большинство воинских проступков могло регламентироваться либо буквой, либо, что более вероятно, духом Великой Ясы. Однако это касалось тех воинских правонарушений, которые допускали подчиненные и за которые, опираясь на данный источник права, могли выносить наказание их непосредственные военачальники.
Но как же следовало поступать, во-первых, с самими военачальниками, причем лично назначенными на свои должности ханами? И как следовало разбирать случаи, которые не могли быть предусмотрены Великой Ясой, – например, если командующие, формально соблюдая все нормы «военного права», несли поражение и теряли большое число воинов? Естественно, в таких случаях решение принимал сам правитель, и этот принцип был сформулирован Чингис-ханом на примере своих личных гвардейцев – кешиктенов: «О случаях предания кешиктенов суду надлежит докладывать мне. Мы сами сумеем предать казни тех, кого следует предать казни, равно как и разложить и наказать палками тех, кто заслужил палок» [Козин, 1941, с. 196].
Учитывая разнообразие обстоятельств, при которых тот или иной военачальник мог проштрафиться, хан не имел возможности использовать универсальные нормы, а должен был исходить из сложившейся ситуации. Так, например, когда Шихи-Хутаг, приемный брат Чингис-хана, во время хорезмийской кампании понес поражение от султана Джалал ад-Дина, хан «спросил у Укара и Кутура (военачальников Шихи-Хутага. – Р. П.): “Как стояли вы и как [стоял] султан?” Они показали. Он нашел их суждение и суждение султана негодными и сказал: “Вы [все] не знаете, какое место [пригодно] для битвы!” И обвинил обоих эмиров» [Рашид ад-Дин, 1952б, с. 223].
Однако подобного рода немедленные решения могли быть приняты, когда и сам хан, и его высшее командование были в походе и приговор выносился «по законам военного времени» без длительных разбирательств[50]. Если же военачальники действовали самостоятельно, а хан не находился при войсках, следовало осуществить официальное расследование и предать виновников поражения или несения огромных потерь справедливому суду. Как это осуществлялось в чингисидских государствах, мы намерены проанализировать на примере нескольких конкретных дел из истории хулагуидского Ирана конца XIII – начала XIV в.
Первый случай относится к сирийской кампании хана Абаги осенью 1281 г., когда в битве при Хомсе часть ильханских войск обратила врагов в бегство, но тем самым ослабила защиту собственного центра. Рашид ад-Дин излагает дальнейшие события следующим образом: «Царевич Менгу-Тимур был еще отроком и не видел жестоких битв, и из старших эмиров распоряжались Текнэ и Доладай-яргучи. Они немного оробели и повернули обратно, а воины обратились в бегство. Много народу из монгольской рати погибло» [Рашид ад-Дин, 1946, с. 96–97] (см. также: [Amitai-Preiss, 1995, р. 197–198]). Это поражение вызвало большой резонанс, причем в последующей историографии даже стало распространяться утверждение, что сам царевич Менгу-Тимур, брат ильхана Абаги (1265–1282), якобы погиб в этом сражении [Тулибаева, 2013, с. 89].
Естественно, правитель Ирана не мог не отреагировать на проступок своих военачальников: «Когда весть об этом дошла до Абага-хана, он очень разгневался на эмиров и сказал: “Летом, во время курултая, я взыщу с виновных, [а] в будущем году снова сам пойду туда и заглажу это дело”» [Рашид ад-Дин, 1946, с. 97]. Абага не успел реализовать свои намерения, поскольку до летнего курултая не дожил, скончавшись в апреле 1282 г. Однако в данном случае нас интересует тот факт, что он намеревался привлечь виновных военачальников к ответственности за серьезное воинское преступление во время курултая. Следующие примеры отражают ту же тенденцию.
В 1303 г. состоялся очередной сирийский поход – на этот раз уже по приказанию ильхана Газана (1295–1304), внука Абаги, причем практически повторилась ситуация, имевшая место в предыдущем казусе: левое крыло и центр погнали неприятеля, тогда как другая часть сирийско-египетского войска навалилась на правое крыло монголов и окружила его на холме. Рашид ад-Дин сообщает: «Поскольку за предыдущий день войска потеряли управление, и тысячи расстроились, то никак не удавалось построить боевой порядок. До полуденного намаза они держались, а затем обратились вспять и пошли. На пути находилось без меры воды и топких мест. Множество лошадей застряло в иле, а воины рассеялись. Тайтак и Тарса (направленные командующим, эмиром Кутлугшахом, на помощь, так как накануне не сражались. – Р. П.) не показывались. 19 числа месяца рамазана Кутлугшах и Туге-Тимур прибыли на служение к его высочеству государю ислама в степи Кушаф» [Рашид ад-Дин, 1946, с. 196] (см. также: [Камалов, 2007, с. 69]).
В отличие от своего деда, Газан имел возможность привлечь виновных к ответственности. Следствие и суд описаны тем же Рашид ад-Дином, который, как известно, был везиром и ближайшим сподвижником этого ильхана: «После того как державные знамена прибыли в город ислама Уджан, на второй день, 12 зи-л-ка’дэ [28.VI], приступили к судебному допросу. Хотя вели допрос очень искусно, но когда представили решение дела[51] [Газан-хану], государь ислама указал еще на кое-какие тонкие обстоятельства. Допрос начали опять сызнова и учли эти тонкие обстоятельства. В конце концов в первый день месяца зи-л-хиджджэ [17.VII] суды закончились. Агутай-тархана, сына …-тархана и Туган-Тимура из рода мангут казнили, а то, что было согласно великой ясе – было приведено в исполнение. Тогда, в четверг 2 числа месяца зи-л-хиджджэ [18.VII] приступили к празднествам курултая, и эмирам была оказана честь позволением припасть к стопам государя» [Рашид ад-Дин, 1946, с. 196–197].
Сообщение Рашид ад-Дина представляет большой интерес с точки зрения процессуального права чингисидских государств. Итак, во-первых, речь шла не о расправе с нарушителями, а именно об установлении вины – не случайно в отношении их «вели допрос очень искусно». Результаты допроса нашли отражение в судебном заключении – яргу-наме, т. е. суд велся яргучи – судьями, назначенными на эту должность самим ильханом и действовавшими на основе монгольского имперского права. Однако данное решение оказалось не окончательным: заключение было представлено на ознакомление Газану, и он «указал на кое-какие тонкие обстоятельства». К сожалению, в сообщении Рашид ад-Дина нет даже намека на содержание этих указаний. Вместе с тем, учитывая вышеприведенное распоряжение Чингис-хана о суде над лицами, персонально ему известными, мы имеем основания полагать, что ильхан, по всей видимости, приказал внести изменения в судебное заключение в отношении тех или иных фигурантов дела на предмет смягчения или ужесточения их наказания. Приняв во внимание указания правителя, судьи вынесли решение о казни нескольких военачальников на основе собственного коллегиального решения, тогда как еще несколько виновных (вероятно, из числа менее высокопоставленных командиров) понесли наказание «согласно великой ясе».
И как видим, суд произошел именно во время курултая, поскольку сразу после окончания разбирательства начались празднества. Почему же суд над военачальниками проводился прямо во время курултая?
Следует подчеркнуть, что яргучи, которые осуществляли разбирательство и выносили решение по подобного рода делам, не являлись судьями на профессиональной основе. Как правило, это были военачальники или сановники, имевшие другие обязанности, тогда как судебные полномочия для них являлись своего рода дополнительной нагрузкой по причине хорошего знания ими имперского законодательства и безупречной репутации[52]. А где могло собраться достаточное число яргучи, которые в течение всего года могли осуществлять свои основные служебные полномочия в разных регионах того или иного чингисидского государства? Конечно же, именно на курултае.
Кроме того, логично предположить, что решения и приговоры, выносимые судом-яргу, могли иметь также «профилактический» характер: привлекая к суровой ответственности виновных, они тем самым предостерегали других потенциальных нарушителей от противоправных действий. И опять-таки именно на курултае, где собирались представители родо-племенной знати, военного командования и высшего чиновничества, информация о результатах судебного разбирательства могла разойтись максимально быстро и быть принята к сведению непосредственно теми, кто сам мог оказаться в статусе потенциальных подсудимых.
Наконец, третий аргумент в пользу проведения яргу именно во время курултая – это возможность для ильхана продемонстрировать единство со своими приближенными. В случае затруднения при определении степени вины и вынесении приговора сýдьи (а также и сам ильхан) могли прибегнуть к «экспертному мнению» влиятельных сановников, получить от них разъяснение и убедиться, что наказание (вплоть до смертной казни) конкретного участника дела не повлечет недовольства родо-племенной или служилой знати против правителя. Возможно, эти соображения и заставили Газана указать «на кое-какие тонкие обстоятельства», хотя, казалось бы, он должен был полностью доверять решению судей, которых сам же и назначил для разбирательства.
Еще одно дело о воинских преступлениях было рассмотрено судом-яргу уже в правление ильхана Олджайту (1304–1316) – брата и преемника Газана. Оно было связано с Гилянской кампанией 1306–1307 гг., которая стала одним из последних завоевательных походов Ильханата, поэтому неудивительно, что ей даже посвящено специальное исследование [Melville, 1999].
Область Гилян на юго-западном побережье Каспийского моря в течение длительного времени оставалась вне контроля ильханов, однако к началу XIV в. она оказалась окружена подконтрольными им владениями, и ее захват оставался лишь вопросом времени [Хафиз Абру, 2011, с. 30–31]. Вместе с тем средневековые персидские авторы отмечают, что гилянские правители, со своей стороны, были готовы закончить дело миром и вступить в переговоры об условиях собственного подчинения ильхану [Melville, 1999, р. 94]. В результате на Гилян было отправлено несколько монгольских отрядов, начальство каждого из которых вступило в контакт с тем или иным местным правителем.
Одним из отрядов предводительствовал вышеупомянутый Кутлугшах, которому удалось разгромить в нескольких сражениях гилянцев, после чего те через посредство эмира Фулад Кийа предложили заключить мир. Однако Сийавуш, сын Кутлугшаха, желавший снискать лавры полководца, убедил отца отклонить это предложение, и тот, сместив Фулада, назначил сына на его место. Сийавуш в знак отказа от переговоров, «натянув лук злобы», двинулся вперед, разоряя по пути все местности и убивая население. В результате гилянцам ничего не оставалось, как собрать силы и начать сопротивление. Войско Сийавуша было застигнуто в неблагоприятных условиях – в болотистой местности, что стало причиной его поражения и бегства. Узнав о разгроме сына, Кутлугшах попытался собрать своих воинов, но не успел этого сделать, как, в свою очередь, подвергся нападению гилянцев и был убит стрелой в самом начале боя[53], после чего остатки его войск также разбежались, а их противникам досталась богатая добыча [Хафиз Абру, 2011, с. 34; Melville, 1999, р. 93].
Чуть позднее похожая ситуация случилась с другим монгольским отрядом. Узнав о его приближении, Мухаммед, местный правитель г. Тамиджана, предложил признать власть ильхана и прислать его военачальникам выкуп. Однако один из них, по имени Мамтийфи, узнал от перебежчика, что у Мухаммеда столько богатств, что выкуп мог бы быть намного больше, и убедил других полководцев взять его силой, что заставило местного династа собрать своих воинов и выступить против войск ильхана. Дальнейшие события Хафиз Абру описывает следующим образом: «А монголы были уверены в своей силе, могуществе и славе. Когда они прибыли к окрестностям Тамиджана, гилянцы, выбрав местечко Хасин, приготовились и настроились к сражению. Стороны [в битве] приложили большие усилия. [Но] внезапно, [по повелению] судьбы, стрела настигла эмира Тук-Тимура и он скончался. [В результате] гилянцы победили, а войско монголов обратилось в бегство. Гилянцы погнали [их]. [Так как] дороги были трудными, многие монголы погибли. Те, кто выжил, побежали в Казвин и оттуда достигли Султании. И Аллах знает лучше» [Хафиз Абру, 2011, с. 36–37].
Узнав о поражениях своих подчиненных и гибели Кутлугшаха, ильхан Олджайту сам прибыл в Гилян с новыми войсками, которым, хотя и не без трудностей, удалось разгромить местных правителей и подчинить себе регион [Там же, с. 37–38].
По итогам похода был созван курултай, в рамках которого ильхан, подобно своим предшественникам, также приказал судить виновных в поражениях и понесенных потерях. Хафиз Абру приводит достаточно подробное описание этого суда: «Когда войско вернулось из Гиляна, завоевав и полностью захватив ту область, падишах приказал [провести] расследование в деле Гиляна и убийстве эмиров, [чтобы] выяснить, кто виноват и чья это была вина. Йаргучи провели расследование и разобрались в произошедшем: в этих смутах обвинили эмира Сийавуша, сына Кутлуг-шаха, [за то], что он вначале посеял смуту и никого не послушал. И по этой причине великий эмир Кутлуг-шах был убит. Затем [йаргучи] обвинили Мамтийфи [в том], что в Тамиджане [вначале] эмиры были согласны на мир, но он отвратил их от этого. И по этой причине многие люди были убиты. Еще обвинили других эмиров, которые также были виновны, и все [это] доложили султану Улджайту. Султан приказал казнить Мамтийфи и нескольких эмиров. Тех, у кого было меньше вины, [приказал] ударить палками йасы. А эмира Сийавуша, который ко времени йаргу был полуживой [от страха], ради его отца простил, но отстранил от эмирата туманом отца и передал эмират [этого] тумана эмиру Чобану» [Хафиз Абру, 2011, с. 38].
Обратим внимание, что Хафиз Абру не упоминает о суде во время курултая. Однако средневековые арабские историки, сообщая о последствиях гилянской кампании, пишут, что по ее окончании ильхан Олджайту собрал эмиров, чтобы обсудить с ними итоги похода, его успехи и неудачи [Melville, 1999, p. 114–115]. Несомненно, под этим собранием эмиров подразумевается именно курултай.
Итак, мы вновь видим, что судьи проводят расследование совершенных преступлений и принимают решение, которое потом передается на рассмотрение ильхана. Ему, в свою очередь, полагалось утвердить или отменить смертные приговоры, вынесенные судьями на основании собственного усмотрения по итогам следствия. Вероятно, статус эмира Сийавуша (неслучайно его покойный отец занимал командные посты еще при Газане) заставил Олджайту отменить вынесенный ему смертный приговор под благовидным предлогом – «ради его отца», хотя и лишить Сийавуша поста темника. И точно так же, как по итогам суда-яргу, проведенного по приказу Газана в 1303 г., командиры более низкого звена были наказаны «палками йасы», т. е. понесли телесное наказание, вероятно, исполненное их непосредственными начальниками.
Таким образом, подводя итог нашему исследованию, можно сделать главный вывод: законодательство, регулирующее военное дело в государствах Чингисидов XIII–XIV вв., сводилось к набору базовых принципов, нашедших отражение в древнем праве торе и Великой Ясе Чингис-хана. Эти принципы были хорошо известны всем военнослужащим, поэтому издание соответствующих приказов или привлечение к ответственности за определенные воинские проступки не требовало подробного обоснования. Однако в ряде случаев, когда речь шла о нарушениях, не предусмотренных основами «военного права» и/или допущенных известными высокопоставленными военачальниками, эти принципы не действовали. В таких случаях ханы приказывали провести расследование и предать виновных суду-яргу, в рамках которого судьи-яргучи выносили собственное решение. Тем не менее оно в конечном счете все равно утверждалось ханом.